богослов. — Хотите, я найду обоснование такому решению в священных текстах?
— Стыдитесь! — горько воскликнул я. — Понимаю: вы до сих пор под впечатлением атаки енота. Но низвержение чучела — это случайность, мой дорогой. Кроме того, енот упал совсем не на вас, если посмотреть на ситуацию с научной точки зрения. — Увы, мою остроту никто не оценил. — Мы стоим на пороге величайшей загадки, то есть величайшей отгадки, и вы предлагаете отступить?! Вам лучше меня известно, — напоминал я богослову, — что вопрос о канонизации Эйпельбаума обсуждается сейчас в нескольких христианских церквях, а в буддийской Туве намереваются объявить Натана Просветленным.
— Это всего лишь слухи, — неуверенно парировал богослов. — Их распускают религиозные маргиналы, и потому относиться к ним всерьез…
— Весьма крепкие слухи! — перебил я его. — И разве вы, как повсеместно уважаемый теолог, не обязаны предостеречь религиозное сообщество от дискредитирующих решений?
Богослов опустил голову.
— А я, простите, поддерживаю голос богословия, — присоединился к малодушному теологу знаменитый психолог. — Боюсь, мы утонем во всем этом, — он указал на горы документов. — Желая разоблачить Натана, мы только подбросим дров в костер его обожания. Вот чего я опасаюсь.
— Великолепно! — произнес я саркастически. — А напомните мне, уважаемый: чья деятельность как семейного психолога отняла у вас всех клиентов? Не ваши ли коллеги съезжались на научные конференции, чтобы выпустить совместные заявления, дискредитирующие Эйпельбаума? Все было напрасно, не так ли? Он сиял, как единственная звезда, посрамляя ваши тусклые созвездия! Нет желания восстановить поколебленный авторитет вашей науки, разоблачив Натана?
Психолог поступил так же, как богослов: низко опустил голову. Так и стояли они рядом, понурившись, а богослов еще и бормотал что-то о «прощении врагов, тем более покойных». Это заставило нас посмотреть на него столь же подозрительным взглядом, каким совсем недавно и небезосновательно мы смотрели на молодую влюбленную лингвистку, пытавшуюся похитить письмо Эйпельбаума. Богослов забеспокоился — и правильно сделал.
— Так, — я перевел взгляд на астрофизика и произнес с подбадривающей иронией: — Представитель космоса, вам слово!
Астрофизик, слава науке, ринулся в бой.
— Меня до сих пор подташнивает при мысли, что Эйпельбаум проник в космос, использовав свои уникальные связи! Это запредельное — прошу прощения за каламбур — космическое кумовство!
— А кому он кум? — осторожно поинтересовался отец Паисий.
— Слава Богу, уже никому! — астрофизик негодовал так сильно, что капельки возмущенной слюны оседали на одеждах богослова и психолога, имевших несчастье сидеть к нему слишком близко. — Мое мнение неизменно: я считаю полет Эйпельбаума оскорблением космонавтики!
— И осквернением Богом созданной Вселенной! — внес отец Паисий религиозную глубину в научный дискурс.
— Вы даже не догадываетесь, как вы правы! — не прекращая бурлить, поддержал его астрофизик.
— Почему же? — пожал плечами батюшка. — Я догадываюсь.
— И прекрасно! Так что я категорически за бесповоротное разоблачение авантюриста! Припечатать! Припечатать!.. И я не скрываю, — зачем же скрывать всем известное? — что у меня есть личный мотив: он соблазнил моих дочерей. И даже Клавдию… Клавдию Михайловну… Ее-то зачем, Господи?
— Личное! — вскричал я. — Личное оставляем за порогом!
Астрофизик внял, но тоже опустил голову, присоединившись к богослову и психологу.
— След Эйпельбаума в литературе сколь огромен, столь и подозрителен, — вступил в дискуссию седобородый профессор филологии. — Его тексты живут, и живут, и живут, — продолжил профессор с внезапной яростью. — А вот достойны ли они жизни? Этот вопрос стоит очень остро. Я намерен разгадать эту тайну и тем самым покончить с ней.
Представитель журналистского цеха выразил мнение: след Натана в истории журналистики так пленителен и отвратителен, что если оставить его непроанализированным, последствия для профессии могут быть самыми пагубными. Ведь до сих пор неясно: ликующий цинизм и торжествующая продажность Натана-журналиста пробудили совесть в его коллегах, или, напротив, стали для них примером?
Политолог тоже высказался за расследование деятельности Эйпельбаума: «Партия, им созданная, была вершиной политического шулерства и привлекла столько последователей, что я до сих пор разочарован в моих согражданах и родственниках. Ведь и они поверили шарлатану, бросив тень на мою репутацию». Я поблагодарил политолога за честность: наши мотивы не должны оставаться в тайне.
На дискуссию плодотворно повлиял голос православия, раздавшийся из отца Паисия:
— Как удалось ему, потомку хасидов, отчаянному атеисту, выдававшему свое дьявольское неверие за поиск Бога, — отец Паисий даже затрясся от гнева, и богослову пришлось слегка приобнять батюшку, — как удалось ему прослужить?! Два месяца? Священником?! В Храме на Пескарях, что в Калуге?! Пока я не получу ответ на этот вопрос, пока не отомщу за бесхитростных калужан, пока не устрою аутодафе всем Натановым идеям, Господь не даст мне покоя!
Голос православия звучал убедительно и оскорбленно.
— И да! — свирепел священник. — И у меня тоже есть личный мотив! И я тоже его не скрываю!
— Мы знаем, не надо, — тихо посоветовал я, и отец Паисий не стал публично вспоминать о нанесенном Натаном оскорблении. Ведь нам и так было известно, что однажды Эйпельбаум связал нашего простодушного коллегу, облачился в его рясу, вышел на амвон и произнес возмутительную проповедь перед его паствой.
Воспоминание терзало батюшку: казалось, он и сейчас старается избавиться от веревок, которыми его опутал Натан. Сострадая его попыткам освободиться от невидимых пут, я пообещал ему:
— Мы поможем вам расквитаться с Натаном интеллектуально. Ведь здесь собрались, как говорил мой великий учитель, «поклонники архивов и верные рыцари фактов». Положитесь на нас.
Я призвал к открытому голосованию. Решение было принято: исследования продолжать! Вердикт поддержали даже те, кто все еще не осмеливался посмотреть нам в глаза: они голосовали с опущенными головами.
Мы вышли из квартиры Эйпельбаума, объединенные гордостью за дерзость науки: вопреки страхам мы не свернули с намеченного пути. Звенело семь колокольчиков: мы поклялись носить их, пока не закончим работу.
В тиши особняка
«Не расставаться до конца исследований!» — таким был наш вердикт. Мы поселились в моем уютном особнячке на Полянке. Супруга
