на втором этаже, и тряпичная занавеска отделяла их от мужских взглядов. Правда, защитой она была слабой, потому что девушки, а иногда и дамы украдкой, хихикая, приподнимали занавеску и обжигающе стреляли взглядами, приводя молящихся в замешательство. Сколько тайных романов случалось во время этих страстных молитв, сколько свадеб видела эта крохотная, облезлая синагога!
Там же, в местечке, Мусечка закончила среднюю школу и сразу пошла работать. Райком комсомола помог, устроил ученицей-счетоводом с окладом в шесть с половиной рублей в месяц. Через год за отличную работу ее повысили в должности и даже зарплату дали солидную – целых тридцать пять рублей.
Но в местечке она оставаться не собиралась. Мусечка была девушкой амбициозной и энергичной, хотела стать врачом. Она была даже немного влюблена в сельского фельдшера – единственного представителя медицинской специальности, которого видела в жизни, – мрачного, нелюдимого, загадочного и почему-то вечно сопливого. Его белый халат и несколько отстраненный, нездешний взгляд внушали ей романтические мысли.
За год работы она скопила приличную сумму. К тому же за преданность труду и ответственный подход к выполнению обязанностей ее премировали хорошим отрезом шелка. Платье она не хотела, зато мечтала о достойном демисезонном пальто, которое было немедленно сшито. Родители, провожая дочь в город, купили модную шляпку и кожаные перчатки. Ни дать ни взять городская модница!
– Жидив не бэрэм, – сказал директор медицинского училища, когда она, переминаясь с ноги на ногу, поражаясь собственной смелости и проклиная себя за неловкость, стояла перед ним в длинном пустом кабинете.
– Зовсiм? – задала она совершенно лишний и абсолютно глупый вопрос.
– Зовсiм, – подтвердил он и, зевнув, со скучающим видом уставился в окно, где бурно цвела весна.
– Дякую, – сказала она и на чугунных ногах вышла на улицу. Погода стояла прекрасная. Воробьи суетливо копошились в лужах, на деревьях шелестела сочная юная листва. А она шла, не разбирая дороги, в ужасно жарком и неудобном пальто, в шляпе, которая сползала на залитые слезами глаза, и рыдала над своей разрушенной жизнью.
Но жизнь эта имела свои собственные планы и совершенно не намеревалась разрушаться. Да и Мусечка вскоре перестала плакать и даже по-новому взглянула на бурное цветение весны, на заинтересованные взгляды проходящих мимо молодых кавалеров и на собственные перспективы. Она была молодой, отчаянно смелой, и у нее еще оставалось немного денег. Через пару дней, решив, что терять больше нечего, Мусечка рванула в Москву, где жила подруга детства, покинувшая родное местечко незадолго до этого.
В Москве жизнь устроилась самым прекрасным образом. Мусечка с отличием закончила курсы стенографисток и устроилась работать в типографию. Однажды рядом с ее рабочим столом появился молодой человек приятной наружности. Он представился Константином Ивановичем, сотрудником госбезопасности, лишь недавно созданной, но уже очень важной государственной организации.
– Нам бы хотелось, чтобы вы поработали с нами. По вечерам, – уточнил он, белозубо улыбаясь.
Она согласилась, конечно. Да и как не согласишься… Кругом – обыски и аресты. Из дома писали, что даже к отцу приходили из органов, интересовались, не хранит ли он доллары, золото или другие иностранные валюты. Подозрения были небеспочвенными, потому что за границей, а именно в Америке, проживала родная сестра отца, тетя Пеша. Как назло, ей взбрело в голову приехать навестить родню за пару лет до описываемых событий. Поэтому отца арестовали – на всякий случай, в качестве профилактики. Арестовали и братьев, и других родственников, и соседей. Правда, их потом через два месяца отпустили – сильно побитых и напуганных, но живых. Да и в столице шли аресты, даже среди немногочисленных Мусечкиных знакомых. Забрали, например, часовщика-ювелира, тихого очкарика, совместив арест с конфискацией имущества. Среди конфискованного оказались и ее золотые часы – подарок матери на шестнадцатилетие, – очень красивые, которые положено было носить на шее. Узнав о такой пропаже – а это было единственное ее украшение, – бедная Мусечка ударилась в слезы и впала в уныние. Тут как раз в учреждении появился Константин Иванович с очередным ответственным заданием, и Мусечка рассказала ему о своем горе. Тот выслушал внимательно и на следующий день часы принес – разумеется, в знак уважения, исключительно из признания ее деловых и человеческих качеств.
Так завязался их роман.
Константин Иванович Стародубец был пламенным революционером, правда, без образования, зато с горячим сердцем, пылкой верой в торжество коммунизма и абсолютной преданностью партии. Родился он в селе под Самарой, ставшей потом Куйбышевом, и по примеру Ленина взял себе звучный, красивый псевдоним: Волгин.
Несмотря на солидную должность, он был веселым, улыбчивым, романтичным и искренне стремился к победе мировой революции. После свадьбы им с Мусечкой выделили отдельную комнату в коммунальной квартире – целых четырнадцать метров! Это было полное личное счастье, которое продлилось ровно шесть лет.
А в двадцать восемь она осталась вдовой. Несчастный Костик был одним из тех, яростных и преданных, верных и убежденных, кто первым попал под репрессии. Даже с точки зрения простой логики он не мог не поплатиться за свои идеи о победе мирового интернационала, стирании границ, разрушении империй и мир во всем мире. Так что пострадал он за свой троцкизм, можно сказать, заслуженно. Хотя утешением это было слабым.
Произошло это внезапно и настолько неестественно быстро, что бедная Мусечка даже не успела сообразить. Мужа увели рано утром, на рассвете. Мусечка смотрела вслед удалявшимся людям в форме и своему Костику, большевику, коммунисту и верному сотруднику органов внутренней безопасности. Ей казалось, что это происходит не с ней, это какая-то дурная шутка и вскоре все будет хорошо. Ведь он сам бился с контрой, он сам разоблачал врагов партии и безжалостно с ними боролся. И он же оказался контрой? Нет, это просто не укладывалось в голове. Совсем перед выходом, улучив момент, он встал на колени, припал губами к ее животу и яростно зашептал:
