Мой день рождения пришелся на четвертое воскресенье после праздника Епифании.[7] Темное время суток продолжалось тогда с 17.46 вечера до 07.11 утра. В берлинском театре «Метрополитен» давали «Свадебную ночь в раю», театр на Ноллендорфплац показывал спектакль «Ночь с Казановой», явно фривольную постановку, учитывая всю серьезность того времени. Такого рода вещи были недопустимы, поэтому в память о Сталинграде с 3 по 6 февраля были закрыты все театры, кинозалы и варьете. Развлекательная музыка по радио не транслировалась. И в эпицентре того эпохального времени оказалась я со своим днем рождения.
В газете «Дойче альгемайне цайтунг» за 1 февраля 1943 года я обнаруживаю переведенные главы из романа «Гроздья гнева» Джона Стейнбека. Удивляюсь тому, что в немецких газетах разрешено было перепечатывать текст книги американца. Одно название уже должно было заставить задуматься.
Я звоню Вегенеру, чтобы поблагодарить за запоздалый подарок ко дню рождения. В то время как я с ним разговариваю, по телевидению показывают убитых на первой войне в пустыне.
— Ты не хотела бы заняться судьбой отца? — спрашивает Вегенер.
— Да, — отвечаю я, хотя еще совсем не уверена в этом.
Он рассказывает об уникальной находке в одной из библиотек. Некий юный уроженец Вестфалии был направлен с войсками Наполеона в Россию в 1812 году, вел там дневник и привез записи домой. Свыше ста лет бумаги пролежали на чердаке его родительского дома, пока правнуки не нашли их и не сделали из них книгу.
— Если тебя интересует, могу тебе ее выслать, — говорит Вегенер.
— Какое мне дело до Наполеона? — спрашиваю я его.
— 129 лет спустя твой отец также пошел на Россию, не с Наполеоном, а с другим.
Итак, я должна озаботиться судьбой моего отца.
Я выключаю телевизор и углубляюсь в бумаги Вегенера.
Газета «Берлинер цайтунг» за 04.02.1943 года приводит меня в ужас следующим заголовком:
Герои Сталинграда выполняли свой долг до последней минуты.
Их самопожертвование — пример для нас.
Мы должны быть достойными наших отцов и сыновей.
Такого количества солдат наша Восточная Пруссия не видела с давних пор. По всем шоссейным дорогам шли они на восток и пели. Детей освободили от школьных занятий, они стояли у дороги и приветствовали солдат.
Историческая хроника школы из деревни Подванген, июнь 1941 года
Какая весна! Вначале зима никак не хотела уходить, держалась, пока у нее еще оставались силы, а затем тепло окутало землю. Но таков уж Восток: сегодня начинает ломаться лед, а завтра уже цветут цветы. Аисты прилетели в срок, и школьники Подвангена отпраздновали День аиста. Даже металлические птицы, пугавшие звуком своих моторов людей и животных, не могли помешать аистам занять свои гнезда и будить спозаранку любителей поспать щелканьем своих клювов. Никогда прежде в небе Восточной Пруссии не было такого множества самолетов, даже штурмовики проносились над Подвангенским озером. Ласточки падали замертво с телефонных проводов, в лебединых гнездах лопались созревшие яйца. По слухам, недалеко от границы были созданы полевые аэродромы, откуда самолеты совершали учебные полеты, выходили к побережью Балтийского моря, пересекали Подвангенский водоем и отражались в Мазурских озерах. Однажды в четверг пополудни на деревенском лугу приземлился одномоторный легкий самолет «Шторх», появление которого привлекло всеобщее внимание. Детям разрешено было даже потрогать металлические крылья. Пилот, офицер в кожаной куртке с барашковым воротничком, степенно направился в господский дом, около четверти часа он беседовал с господином фон Болькау, а затем улетел, предварительно распив с ним по рюмке шнапса.
Когда прибыли первые колонны солдат, на аллеях едва лишь проглядывалась листва. По обочинам шоссе таяли остатки снега, время от времени один из пехотинцев покидал строй, брал обеими руками рыхлый снег и ел его так, будто это было ванильное мороженое. Удивление вызывали колонны велосипедистов. На велосипедах ехала целая рота по три человека в ряд, ранцы и стальные каски были привязаны к багажникам, винтовки за спиной. Все это напоминало прогулку в пасхальные каникулы. Вместо того чтобы петь, они так оглушительно звонили, что гуси и куры обращались в бегство. Старики задавались вопросами, куда те крутили педали, поскольку в Восточной Пруссии каждому было известно, что дороги по мере продвижения на восток становились все более пыльными и разбитыми, и, в конце концов, вообще заканчивались. Вместо велосипедистов песню подхватывали пехотинцы. Как только одна из колонн приближалась к Подвангену, офицер приказывал идти в ногу. Сапоги в такт били по булыжной мостовой настолько громко, что звук был слышен в самой отдаленной хате, а затем солдаты начинали петь:
«На лугу распускается маленький цветочек,и зовут его Эрика»…
Тогда многих девочек нарекали именем Эрика…, а затем никогда больше.
Тяжелое вооружение, пушки и грузовики громыхали в ночи в кромешной тьме. Грохот будил ночную тишину, он заглушал таинственные шорохи, жалобное уханье сов в парке, крик жерлянки на озере и плеск карпов. Даже мычанье коров, стоявших в тумане на лесной лужайке, заглушалось однотонным гулом, исходившим с запада и затихавшим на востоке.
Это были жизнерадостные солдаты. Они смеялись и радостно махали руками, а детишкам бросали конфеты. Если случалось, что они устраивали привал на обед у обочины шоссе перед подвангенской мельницей, то ребятне разрешалось отведать солдатского хлеба. От солдатского хлеба розовеют щеки, это было известно матерям. Как чудно они говорили. Старикам, которым довелось побродить по свету, узнаваема была баварская речь, швабский говор и рейнский диалект. Слышно было, как переговаривались берлинцы и саксонцы, как звучал нижненемецкий диалект и говор жителей Северной Германии. Все наречия Отечества сошлись на востоке, устроив своеобразный концерт. Старики молча грызли мундштуки своих курительных трубок. Пережившие битву под Танненбергом и Мазурское сражение, они искренне признавались друг другу, что подобного развертывания войск никогда не видели. Но они будто предчувствовали, что такому веселью вскоре может прийти конец. «Так просто ничего не бывает», — говорили старики. «Подобное развертывание войск не делается лишь ради удовольствия, кто-то это придумал, — говорили они, — чтобы солдатам было чем заняться».
Радостное настроение сохранялось и после Троицы. Амбары, освобожденные от прошлогоднего сена и соломы, заполнились солдатами. В лесах, будто из-под земли, вырастали все новые палаточные лагеря. В каждом доме объявлялись очередные постояльцы, они приходили и уходили, чтобы дать место новым квартирантам. Пустой амбар в крестьянском хозяйстве Розенов служил в течение трех недель пристанищем двадцати солдатам, которые по утрам умывались из колонки во дворе и резвились с собакой по кличке Бесси.
С каждым днем росла озабоченность, потому что, казалось, теперь уже не существовало никакой другой части света, кроме Востока. Все, что было вокруг, устремлялось навстречу восходящему солнцу, которое с каждым днем все раньше поднималось из русских лесов, а по вечерам все позже опускалось в волны Балтийского моря. Приближалась самая короткая ночь лета 1941 года.
* * *
С чего мне лучше начать? Деревня расположена на тысячу километров восточнее моего заснеженного сада. Как она называется сегодня, мне неизвестно. Ее судьба могла быть схожей со Сталинградом, который также утратил свое название. Когда-нибудь я отправлюсь на Восток на розыски, но это должно случиться в июне. А пока я лишь пытаюсь представить себе деревню, расположенную вдоль дороги, в конце ее заснеженный крестьянский дом, из трубы которого поднимается белый дым. Однажды 31 января здесь топили особенно усердно, чтобы не простудилось новорожденное дитя. На окошке распустились узоры ледяных цветов. Через щелочку во льду взгляд обращался через заснеженные поля к безлюдной дороге, которая вела на Восток, все дальше на Восток.
Уже месяц, как я на заслуженном отдыхе, а зима все еще продолжается. Вегенер утверждает, что нынешняя зима такая же суровая, как те, что бывают на Востоке. Мне это неизвестно, лишь два года прожила я в Подвангене, на моей памяти там всегда было лето. День начинается с солнечного рассвета, деревья в саду будят в моем сознании схожие картины. Такой я представляю себе зимнюю природу в России и в моей незнакомой деревне.
Мне хотелось бы, наконец, начать рассказ о моем отце. Или следует дождаться лета, когда греет солнце, распускаются цветы и зеленеют деревья? Июнь был бы самым подходящим временем. Как же мог тот бездушный человек начать войну в ночь летнего солнцестояния! Одно это уже противоречит природе и обречено на неудачу.
