Он вытащил из саквояжа бутылочку прохладительного, выпил ее прямо из горлышка. Вождю не предложил. Тот сидел совершенно сухой, даже поеживался, будто его знобило. Огромные белки глаз вождя были болезненно желты, нос изрезан ритуальными бороздками. Вождь мог сидеть так часами.
Но Грумсу не хотелось высиживать столь долго на этой адской сковородке.
- Лес балшая, - повторил вождь туманно, - дерево много, кукаче, - он ткнул себя пальцем в жирную голую грудь, - сапсэм мала!
Грумс вытащил из саквояжа бутыль джина. Поставил перед вождем. Глаза у того загорелись. Хватило еле уловимого движения головы, чтобы парнишка из прислуги подхватил бутыль, пропал с ней на миг, а потом появился с маленьким стаканчиком в руке, согнулся в поклоне. На этот раз вождь выпил, не предложив гостю. Выпил, крякнул совсем простецки. Но тут же напыжился, раздулся и важно провозгласил:
- Мы это называем бнхгуро-нгхоро! Акцент и коверканье слов куда-то запропастились. Но толку от этого не прибавилось. Не так-то просто бы ло договориться с туземцами, а тем более выведать у них чего-нибудь хоть на грош.
- Переведите, уважаемый! - попросил Грумс занудным голосом. - И перестаньте паясничать, я ведь знаю, что вы учились в Оксфорде и Москве!
Вождь снова глотнул, снова крякнул. Теперь и с него полил пот.
- О-о, это непросто перевести, комиссар! - произнес он с придыханием и грассированием, так, словно он провел немалое время и в Сорбонне. - Это вам не латынь. Бнхгуро-нгхоро! - он задрал к небесам толстый палец. - В народе говорят так - это большой и сильный руконогий дьявол, который свалился с Луны, чтобы покарать всех, кто еще остался обитать в лесу!
- И все это укладывается в два слова? - с недоверием спросил Грумс.
- Нет, комиссар, - ответил вождь напыщенно, - это все укладывается лишь в первое слово! Второе же означает - вездесущее лесное существо, от которого нет спасения, которое питается жуками и гусеницами, спит на деревьях, но в назначенный час сожрет всех без остатку, чтобы набрать силы и запрыгнуть обратно на Луну! Таков смысл второго слова.
Грумсу вдруг стало смертельно скучно в этой глуши, рядом с этим толстяком в венке. Ему захотелось сейчас же улететь отсюда. И все же он показал вождю маленький черный шарик, тот самый.
- Моя не понимай! - нагло ответил вождь и уставился на саквояж.
Пришлось вынуть еще бутылку.
- Моя очень плоха понимай твоя! - Вождь пучил желтушные глазища, надувал губы и ждал. Грумс достал еще бутылку.
- О-о, моя почти нашла общий язык с твоя! Почти-почти! - проканючил вождь.
Грумс встал, двинул ногой саквояж в сторону бутылок и уже собирался нагнуться, чтобы уложить их на прежние места. Но вождь ухватил его сальной ладошкой за щиколотку, остановил.
- Ну это просто неинтеллигентно, комиссар, - сказал с московским акцентом. - Мы же культурные люди!
Грумс передумал. Он вытащил последнюю бутылку из саквояжа и придвинул ее к первым двум, стоящим перед вождем.
- Ну?! - рявкнул он совсем неинтеллигентно.
Вождь хлопнул в ладоши.
На его хлопок никто не отозвался. Парни из прислуги продолжали усиленно махать пальмовыми ветвями. Тоща вождь с кряхтением приподнялся и, припадая на левую ногу, пошел в хижину. Появился он нескоро. Но появился не с пустыми руками.
В раскрытой ладони вождь держал два черных шарика - точно таких же, как и у Грумса. Он их сразу же отдал следователю.
- Каменные слезы бнхгуро-нгхоро! Он их оставил на тропе.
- Ладно! Давайте, давайте скорей! - сказал Грумс.
И засунул "слезы" в карман. - Что там у вас еще?!
Другой рукой вождь волочил за собой по земле какую-то серенькую штуковину яйцеобразной формы и с тоненькой ручкой, он волочил ее за длинную, явно имевшую иное происхождение веревочку, которую приспособили к штуковине его люди.
- Вот, забирайте! Два дня я себе ломал голову над этой штукой, - сказал он капризно, - но так и не разобрался в ней! Во всяком случае, стрелять из нее нельзя, комиссар. Забирайте! А там уж сами решайте, откуда она взялась в джунглях. Может, вам еще хорошенько врежут за то, что вы лезете в такие области, куда лезть благонамеренным гражданам не полагается! И правильно сделают, если врежут! Только предупреждаю, я тут ни при чем! Я ничего не хочу знать о тех хреновинах, которые изобретают наши яйцеголовые парни в своих лабораториях, понятно?!
- Да ладно вам, - оборвал его Грумс. Он был несказанно рад этому случайному подарку. Но на его потном расплывшемся лице никоим образом нельзя было прочесть и следов этой радости. - Вы лучше расскажите, что знаете, кроме этого. Да вот еще, мне надо потолковать с вашими людьми, может, они порасскажут, мало ли...
Вождь снова выпучил на него глазища, покачал головой, оттопырил нижнюю губу.
- Дерево многа, кукача сапсем мала, где взять?! - проговорил он, нахально поглядывая на пустой саквояж. - Моя твоя сапсем плоха понимай!
Уходить из отряда Киму, да к тому же вот так, сразу, было никак нельзя. Какое-то время - и не меньшее, чем полгода, а то и весь год, - надо было выдержать, точнее, продержаться. А уже потом потихонечку, полегонечку уходить. И от возможных преследований уходить, и от нудной казарменной жизни.
Был, конечно, и другой выход. Нерожденный мог переселиться в иное тело, поменять обличье. Но тогда кое-что могло сохраниться в памяти Кима, прежнего Кима, ведь он останется жить. Убирать и его Нерожденному не хотелось по двум причинам: каждая новая смерть - это соответствующий новый след, зачем их плодить; и вторая, ему было жаль этого желтолицего парня, который так попросту влил в необыкновенную историю, ведь пока Нерожденный в его теле, с тем навряд ли что случится, но стоит покинуть эту оболочку, и на первом же допросе черноглазого сержанта собьют с толку, запутают, а там пойдет, поедет, закрутится... Нет, раньше времени покидать столь удобного тела не стоило.
Но ему надо было, во что бы то ни стало облазить все те места, где успел побывать Проклятый. Нелегкая задача! Если бы все шло нормально, если бы не поднялась вся эта кутерьма! На поиск запустили не только военную разведку и спецподразделения, но несколько бригад, прибывших из центра, из самого федерального бюро госбезопасности! Шныряли и еще какие-то типы, в штатском, все вынюхивали, выведывали. Правда, Ким был заранее уверен, что ни черта у них не выйдет. Но сидеть, сложа руки, он просто не мог.
Ночью, оставив на казарменной койке в сержантской свой фантом и удостоверившись, что никто не торчит снаружи, он выпрыгнул в окошко, огляделся. Плотно затворил оконные рамы. И спешной, деловой походкой пошел к заборчику.
- Ким, мать твою! - окликнул его кто-то снизу. Он взглянул под ноги. Там лежал прямо на траве тот самый невысокий крепкий парень, что сомневался в смерти сержанта Тукина. Рядом с ним расположилась молоденькая мулаточка худенькая, с осиной талией, с совсем еще детскими глазами. Она, видно, не на шутку перепугалась и потому вцепилась в локоть парня, тянула его на себя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
