Другой водитель, дежуривший у станции, видел, как Моника пересекла площадь и вошла внутрь. Она по-прежнему была одна.
В кассе тогда не было никого. Очевидно, Моника опустила монету в турникет и прошла по платформе к последней скамье. Спустя несколько минут она была мертва. Драгоценности, сумочка и жакет остались нетронутыми.
Мы не обнаружили доказательств, что кто-то был с ней на платформе. Второй водитель подобрал пассажира сразу после того, как видел Монику входящей на станцию. По-видимому, больше вблизи никого не было. Кот мог поджидать на платформе, мог следовать за Моникой по улице, оставшись не замеченным двумя таксистами, или мог прибыть на «Шеридан-сквер» поездом и застать там Монику. Если она сопротивлялась, то признаков борьбы не было, а если кричала, то никто ее не слышал.
— Такая девушка наверняка участвовала в тысяче скандальных историй, — заметил Эллери. — Я сам слышал о нескольких.
— Теперь я лучший авторитет в области тайн Моники, — вздохнул его отец. — Например, могу тебе сообщить, что у нее под левой грудью шрам от ожога, который она заработала отнюдь не потому, что упала на горящую плиту. Я знаю, где и с кем была Моника в феврале сорок шестого года, когда она исчезла, а ее отец поднял на ноги и нас, и ФБР. Вопреки тому, что писали газеты, ее младший брат Джимми не имел к этому никакого отношения — он только что вернулся из армии, и у него были свои проблемы, связанные с адаптацией к гражданской жизни. Я знаю, как Моника заполучила фото Легса Дайамонда[16] с автографом, которое до сих пор висит на стене в ее спальне, и это произошло не по той причине, о которой ты думаешь. Я знаю, кто и почему просил ее уехать из Нассау[17] в том году, когда был убит сэр Харри Оукс[18]. Я знаю даже то, что неизвестно самому Дж. Парнеллу Томасу[19], — что она с 1938-го по 1941 год была членом коммунистической партии после того, как вышла из Христианского фронта[20] и занялась йогой под руководством свами[21] Лала Дхайаны Джексона.
Да, сэр, мне все известно о Попрыгунье Лине, или Монике Сорвиголове, — продолжал инспектор, — кроме того, каким образом ее задушил Кот. Не сомневаюсь, Эллери, что если бы Кот подошел к ней на платформе и сказал: «Извините, мисс Маккелл, я Кот и намерен задушить вас», то она бы отодвинулась и воскликнула: «Как интересно! Садитесь и расскажите о себе».
Эллери встал и быстро прошелся по гостиной. Инспектор Квин смотрел на его мокрую спину.
— Вот на этом мы и застряли, — сказал он.
— И больше ничего?
— Абсолютно ничего. Не могу порицать Маккелла-старшего за предложенное вознаграждение в сто тысяч долларов, но это только дает газетам повод для зубоскальства, а десяти тысячам чокнутых — для приставания к нам с «информацией об убийце». К тому же нам не пойдет на пользу, если у нас под ногами будут путаться нанятые Маккеллом высокооплачиваемые частные детективы.
— А как насчет следующей мыши?
— Номера пять? — Инспектор хрустнул суставами пальцев, которые загибал в мрачном подсчете. — Симона Филлипс, тридцать пять лет, жила с младшей сестрой в квартире без горячей воды на Восточной Сто второй улице. — Он скорчил гримасу. — Эта мышка не смогла бы украсть даже кусочек сыра. У Симоны что-то в детстве произошло с позвоночником, она была парализована ниже пояса и большую часть времени проводила в постели. Так что противник из нее был никакой.
— Да-а. — Эллери поморщился, посасывая лимон. — Это игра не по правилам даже для Кота.
— Убийство произошло поздно вечером в пятницу 19 августа — спустя десять дней после гибели Моники Маккелл. Селеста — младшая сестра — около девяти часов поправила Симоне постель, включила ей радио и ушла в соседний кинотеатр.
— Так поздно?
— Она пошла только на художественный фильм. Селеста говорит, что Симона очень не любила оставаться одна, но ей нужно было хоть раз в неделю выбираться из дому.
— Так это был заведенный порядок?
— Да. Селеста уходила каждую пятницу — и это был единственный отдых, который она себе позволяла. Симона была беспомощна, а кроме Селесты, у нее никого не было. Короче говоря, Селеста вернулась в начале двенадцатого и обнаружила сестру задушенной оранжево-розовым шелковым шнуром, завязанным на шее.
— Калека едва ли могла сама кого-то впустить. Не было никаких признаков взлома?
— Селеста, уходя, никогда не запирала входную дверь. Симона смертельно боялась утечки газа и пожара, боялась оказаться беспомощной в отсутствие сестры. Незапертая дверь ее успокаивала. По той же причине они держали телефон, который был им явно не по карману.
— Вечером в прошлую пятницу было почти так же жарко, как сейчас, — пробормотал Эллери. — Люди наверняка толпились у подъездов, высовывались из окон. Неужели никто ничего не видел?
— У нас есть столько показаний, что ни один посторонний не входил в дом через парадную дверь между девятью и одиннадцатью, что я убежден: Кот вошел черным ходом. Задняя дверь выходит во двор, куда можно попасть из других домов и двух переулков. Квартира сестер Филлипс находится сзади на первом этаже. В подъезде темно — там только лампочка в двадцать пять ватт. Так что убийца вошел и вышел через черный ход. Но мы все обыскали внутри и снаружи и ничего не нашли.
— Криков не было?
— Если она и кричала, то никто не обратил на это внимания. Ты же знаешь, что представляет собой жилой район мутной ночью — на улицах полно детей, которые вопят не переставая. Но я думаю, она не издала ни звука. Никогда не видел такого ужаса на человеческом лице. Вдобавок к парализованной нижней части тела ее парализовал страх. Симона не могла оказать никакого сопротивления. Не удивлюсь, если она просто сидела открыв рот и выпучив глаза, пока Кот вынимал шнур, обматывал его вокруг ее шеи и натягивал. Эта работа была для него самой легкой. Инспектор с трудом поднялся на ноги.
— Выше пояса Симона была очень толстая. У нее словно отсутствовали кости и мускулы.
— Musculus[22], — произнес Эллери, посасывая лимон. — Маленькая беспомощная мышка.
— Ну, она была прикована к постели больше двадцати пяти лет. — Старик поплелся к окну. — Ну и духота!
— Симона, Селеста…
— Что-что? — рассеянно переспросил инспектор.
— В этих именах есть нечто галльское. Фантазия матери? А если нет, то откуда фамилия Филлипс?
— Их отец был французом и носил фамилию Филлипп, но англизировал ее, прибыв в Америку.
— А мать тоже была француженкой?
— Думаю, да, но они поженились в Нью-Йорке. Филлипс занимался экспортом-импортом и заработал состояние во время Первой мировой войны, но все потерял из-за краха 1929 года и пустил себе пулю в лоб, оставив миссис Филлипс без единого цента.
— С парализованной дочерью. Ей пришлось туго.
— Миссис Филлипс зарабатывала шитьем, и, по словам Селесты, они отлично справлялись. Селеста даже поступила в университет, но миссис Филлипс умерла от плевропневмонии пять лет назад.
— Воображаю, каково пришлось Селесте.
— Да, ее жизнь не походила на персиковое мороженое. Симона нуждалась в постоянном внимании, и Селеста была вынуждена бросить учебу.
— Ну и как же она устроилась?
— Стала работать манекенщицей в магазине одежды, с которым сотрудничала ее мать. У девушки прекрасная фигура, и вообще Селеста очень хороша собой. Она сказала мне, что могла бы зарабатывать гораздо больше где-нибудь еще, но магазин находился неподалеку от их дома, а ей нельзя было надолго оставлять Симону. У меня сложилось впечатление, что Селеста была под каблуком у сестры, и это подтверждают соседи. Они говорили мне, что Симона постоянно хныкала, жаловалась и цеплялась к младшей сестре, которую все считали святой.
— Скажи-ка, — осведомился Эллери, — в прошлую пятницу эта святая отправилась в кино одна?
— Да.
— Она всегда так делала?
Инспектор казался удивленным.
— Не знаю.
— Мог бы постараться узнать. — Эллери наклонился, чтобы разгладить морщинку на ковре. — У нее есть приятель?
— Не думаю. По-моему, ей просто не представлялась возможность встречаться с мужчинами.
— Сколько ей лет?
— Двадцать три.
— Закат юности… Шнур был из индийского шелка?
— Да.
Ковер вновь стал гладким.
— И это все, что ты можешь мне сообщить?
— Есть еще много всего — особенно насчет Абернети, Вайолет Смит и Моники Маккелл.
— Что именно?
— Хочешь знать все подробности? С удовольствием сообщу тебе.
Эллери немного помолчал.
— Ты не обнаружил никакой связи между кем-нибудь из пяти жертв? — спросил он.
— Ни малейшей.
— Никто из них не знал друг друга?
— Насколько нам известно, нет.
