дети воображали, что найдут там головастиков. Когда мистер Пудель поднял их, они улыбнулись с какой-то смутной, почти застенчивой простотой, а миссис Спаниель не удержалась и пробормотала: “Милые!” Викарий, менее опытный в обращении с детьми, настоял на том, чтобы держать всех троих сразу, и Гиссинг опасался, как бы один из них не перемахнул через плечо и не упал в купель. Но хотя они слегка задыхались от волнения, они не сделали ничего, чтобы омрачить торжественный момент. Пока миссис Спаниель собирала маленькие носки, которыми был усыпан пол, Гиссинг был глубоко тронут поэзией церемонии. Он чувствовал, что действительно что-то было сделано для того, чтобы “похоронить Ветхого Адама”. Спаниель всегда впадала в уныние при виде умывальников, они старательно напоминали ей прекрасную фразу о мистическом смывании греха.
Их окрестили Групп, Койки и Визгун – три традиционных имени в его семье.
В самом деле, размышлял он, шагая в сумерках, миссис Спаниель теперь была его якорем. К счастью, она проявляла признаки необычайной привязанности к щенкам. В те два дня в неделю, когда она приезжала из деревни, ему даже удавалось немного расслабиться – сбегать на станцию за табаком или ненадолго поваляться в гамаке с книгой. Глядя со своего просторного крыльца, он мог видеть те же голубые дали, которые всегда искушали его, но он чувствовал себя слишком пассивным, чтобы задумываться о них. Он отказался от мысли искать других слуг. Если бы это было возможно, он нанял бы миссис Спаниель, чтобы она спала в доме и жила там постоянно; но у нее были собственные дети в трущобном квартале деревни, и ей приходилось возвращаться к ним по ночам. Но, конечно, он прилагал все усилия, чтобы она была довольна. Подъем из лощины был долгим и крутым, поэтому он позволил ей приезжать на такси и списывать деньги с его счета. Затем, при условии, что она будет приходить и по субботам, чтобы помочь ему убраться к воскресенью, он разрешил ей в этот день приводить и своих собственных детей, и все щенки буйно играли вместе вокруг дома. Но вскоре он прекратил это, потому что шум стал таким оглушительным, что соседи начали жаловаться. Кроме того, молодые спаниели, которые были немного старше, начали влиять на щенков.
Он очень хотел, чтобы они выросли утонченными, и был огорчен тем, что маленький Лохматый Спаниель поднял тему Комиксов в воскресной газете. С инстинктивным пристрастием детства к примитивным эффектам щенки влюбились в цветные мультфильмы и постоянно приставали к нему со “смешными бумагами".
В воспитании детей (сказал он себе) нужно думать о гораздо большем, чем указано в книге доктора Холта об уходе и кормлении. Даже в вопросах, которые он всегда считал само собой разумеющимися, таких как сказки, он находил недоумение. После ужина (теперь он как и дети ел вечерами хлеб и молоко, потому что после того, как он приготовил им сытный обед из мяса с подливкой, картофеля, гороха и бесконечного шпината и моркови, которые советуют врачи, не говоря уже о черносливе, у него не было сил приготовить особый ужин для себя), у него вошло в привычку читать им, надеясь немного потренировать их воображение, прежде чем они лягут спать. Он был поражен, обнаружив, что Гримм и Ганс Андерсен, которых он считал подлинной классикой для детства, были полны очень сильных вещей: болезненных чувств, кровопролития, ужаса и всевозможных болезненных обстоятельств. Читая сказки вслух, он редактировал их по ходу дела, но он был подвержен той странной слабости, которая поражает некоторых людей: чтение вслух вызывало у него беспомощную сонливость. После страницы или около того он впадал в дремоту, от которой его будил грохот лампы или какой-нибудь другой мебели. Дети, охваченные тем яростным весельем, которое обычно начинается перед сном, бешено носились по дому, пока какая-нибудь поломка или взрыв слез не выводили его из транса. Он наказывал их всех и с воем укладывал спать. Когда они спали, он был тронут нежным состраданием и украдкой укладывал их, восхищаясь невинностью каждой бессознательной морды на подушке. Иногда, в критические моменты своих проблем, он подумывал о том, чтобы обратиться к доктору Холту за советом, но силы воли не хватало.
– Просто удивительно, как дети могут истощить человека, – думал он. Иногда после долгого дня он даже слишком уставал, чтобы исправлять их грамматику.
– Ты брякайся! – Увещевал Групп Визгуна, который прыгал в своей кроватке, в то время как Койки были пристегнут самыми большими английскими булавками. И Гиссинг, упрямо переходя от одного к другому, действительно был слишком утомлен, чтобы упрекнуть глагол, подхваченный у миссис Спаниель.
Сказки оказались разочарованием, и он очень надеялся поощрить их в рисовании. Он купил бесчисленные цветные карандаши и пачки бумаги для каракулей. После ужина они все садились за обеденный стол, и он рисовал для них картины. С сосредоточенным волнением дети пытались скопировать эти картинки и раскрасить их. Несмотря на наличие трех полных наборов цветных карандашей, полный список цветов редко можно было найти во время рисования. У Койки был фиолетовый, когда Групп и Визгун тоже его хотели, и так далее. Но все же это часто был самый счастливый час дня. Гиссинг рисовал удивительные поезда, слонов, корабли и радуги, с правильно расположенным и смешанным спектром цветов. Дети особенно любили его пейзажи, которые были богато окрашены и великолепны в дальних перспективах. Он обнаружил, что всегда окрашивает далекие горизонты в бледный и навязчивый синий цвет. Он размышлял об этом, когда пронзительный вопль отозвал его в дом.
Глава 4
В такую теплую летнюю погоду Гиссинг спал на маленьком открытом балкончике, выходившем в детскую. Мир, катящийся в своем величественном море, медленно накренил планшир в пропасть космоса. На этом бастионе взошло солнце, и Гиссинг быстро проснулся. Тополя трепетали в прохладном шевелении. За прудом с головастиками, сквозь выемку в ландшафте, он мог видеть далекую темноту холмов. Эта опушка леса была ограждением, которое не давало небу затопить землю.
Ровное солнце, настороженно выглядывающее из-за края, как осторожный стрелок, безошибочно стреляло в него золотыми залпами. Гиссинг сразу же насторожился. Короткое перемирие закончилось: безнадежная война со Временем началась заново.
Это был его спокойный час. Свет, такой ранний, робко ложится на землю. Он мягко крадется от хребта к хребту; он мягкий, неуверенный. Эта голубая тусклость, отступающая от ствола к стволу, – это юбка Ночного одеяния, тянущаяся к какой-то другой звезде. Так же легко, как она скользит с дерева на дерево, она скользит с земли
