путь задним; он ехал по Свири в лодке, наблюдал, измерял и, как говорит предание, не смыкал очей и ночью. В Сермаксе неутомимый Петр должен был пробыть целых 10 дней, а для такой натуры, какова была его, потерять 10 дней — много. «Сильно разгневался Осударь — рассказывает народ — на Ладогу, что она его не пущает дальше погодами, не стер пел, вышел на берег и высек Ладогу плетью — и стала Ладога смиряться и поветер подул, с ним видно и озеро-то спорить не осмеливалось. Ну и то сказать: к делу шел — за дело и сек».
IX
Утром часов в 5 пароход пристает к Лодейному Полю, новому памятнику Великого Петра. Во время замечательного путешествия своего из Архангельска до устья Свири Петр восхитился изобилием и ростом первобытных лесов, растущих в этих местах и близ деревеньки Мокришвицы, где теперь стоит город Лойденое-Поле, в 1702 году заложил корабельную верфь, назначив начальником её поручика Меньшикова. Здесь выстроены были походный храм и дворец на время пребывания Петра на верфи, а в 1703 году строились уже корабли. Петр понял всю важность быстроты работы, часто понукал в письмах своих Меньшикова; натура его не выносила откладки дела в долгий ящик, он сам первый показывал пример энергии и трудолюбия; огромные деревья свезены были на ближнее поле, засеянное рожью; из Карпоголя, Белозерска и Пошехонья явились рабочие; Петр сам приехал в Лодейное Поле, заложил собственноручно 6 фрегатов и 9 шняв, и в сентябре 1703 года возвратился в Петербург на первом построенном на Лодейнопольской верфи фрегате «Штандарт», который и был первым
русским кораблем, вышедшим под императорским флагом чрез Ладогу и Неву в Балтийское море. Истинно, стоит лишь проехать до Петрозаводска, чтобы изумиться великому уму, силе воли, несокрушимой энергии и огромному запасу практичности Петра: Петр и теперь, как деловой человек, был бы таким же анахронизмом, каковым он являлся в свое время. В настоящее время городок Лодейное Поле состоит лишь из нескольких домиков и вся былая жизнь его перешла в конечные пункты Свири — Вознесенье и Сермакс; Лодейное Поле теперь ни более ни менее, как промежуточная станция для судов и пароходов, направляющихся в Петербург. Близ собора на горе виднеется какой-то обелиск, который бросается в глаза всякому подъезжающему со стороны реки к городу. Обелиск этот сооружен частным лицом, которое отдало этим дань удивления пред гением Петра; на обелиске сбоку вставлен медальон с барельефным изображением его, на верху приделан неизбежный двуглавый орел, а внизу надпись, которая гласит следующее: «На том месте, где некогда был дворец императора Петра перваго», и далее: «Да знаменует следы Великого сей скромный простым усердием воздвигаемый памятник». В Лодейном Поле нагрузили на пароход несколько кусков великолепнейшего гипса, который начинают в настоящее время разрабатывать близ Олонца; гипс этот превосходной доброты и крошится между пальцами без всякого усилия. Находка хороша, но кто знает, не заглохнет ли и эта. сторона народной промышленности и это средство к прокормлению бедного населения, как заглохли в этом краю Новейецкие медные рудники и Тивдийские мраморные ломки, достоинству которых поистине можно изумиться. Второй только раз всего принимает пароход этот груз, а потому никто и не мог сообщить нам несколько более подробных сведений о самом местонахождении гипса, а также и для какой потребы понадобился гипс в Петрозаводске; разве для заводов?
X
С Лодейного Поля ездят в знаменитый Александро-Свирский монастырь. Александр Свирский пользуется необыкновенным почтением со стороны населения всего Обонежья, что и объясняется при ознакомлении с его жизнеописанием, из которого можно видеть, что он всегда являлся защитником народа пред властью и теми немногими помещиками, которые были в его время в этих местах. Святой этот и все остальные пустынножители Обонежья заслуживают всеконечно и главным образом почтения как первые колонизаторы и проводники культуры в дикую среду былых обитателей берегов Онего и близлежащих местностей. Начиная с XI века, когда новгородцы покорили финские племена, обитавшие в северном поморье, в Обонежских пределах начали появляться страдомые деревни. Новгородские посадники, архиепископы и все знатные и богатые люди приобретали здесь земли, леса, реки, озера; заводили рыбные и звериные промысли и посылали сюда «удалых добрых молодцов» для управления своими угодьями и промыслами: так, Муромльским островом, напр., издавна владело колено Ивана Захарьева; Ошевенские земли, по Чурьюге реке, издавна принадлежали боярыне Анастасии, жене Ивановской, и были тут у неё не только пустые наволоки, но и деревенька Лисицинская. Но таких поселений до половины XV века было очень немного, да и те состояли из одного или двух дворов и разбросаны были одно от другого на весьма далекое расстояние. Кругом починков была сплошная лесная глушь; даже угодья и урочища, которые существовали в этих местах, назывались не иначе как: «лешие реки, лешие озера, полешие леса» и т. п. Ясно, что чем пустыннее была Обонежская сторона, тем сильнее привлекала она к себе взоры и сердца людей, которые недовольны были средневековым разладом общественной жизни в городах и селах, и вне их искали нравственного совершенства и мира душе своей, а для этого последнего представлялось наилучшим — раз навсегда покончить с миром и идти в Обонежье. Хотя удалые новгородцы и покорили себе Обонежские земли, но на них долго жили еще финские племена: Лопари (в Повенецком уезде до сих пор существуют Лопское озеро, Лоп-наволок и селение Лопское, все это в Даниловской волости), Чудь и иные «карельские дети». Кирилл Челмогорский в пределах Каргопольских встретился с Чудью белоглазою, еще не просвещенною крещением; еще в XIV веке Лопари и Чудь, обитавшие по берегам Онеги, оставались в язычестве, в 1227 году Святослав новгородский распространял уже христианство в северных окраинах обширной земли новгородской; промышленники новгородские, предпринимая скца экспедиции для торговых и промышленных целей, вывозили с собою и священников, как для насаждаемых ими в Обонежье колоний, так и для пропс^еди язычникам. Но ни князья новгородские, действовавшие не без участия внешней силы и принудительных мер, ни промышленники, наблюдавшие здесь главным образом свои коммерческие расчеты, не могли сделать многого для христианского просвещения края. С большим усердием, с большею любовью к делу, да и с большим вследствие этого успехом потрудились в этом великом деле Обонежские пустынники. Простотою отношений, любовью, трудолюбием и желанием добра они обращали невольно на себя внимание лопских, чудских и иных «детей корельских». У них не было иного оружия, кроме слова любви и утешения, и иной силы, кроме нравственной. Сначала, конечно, не обходится без
