его и не хотела этого, но больше я боялась того, что свалилось на одну меня в этой огромной комнате, поэтому я перевернулась на другой бок и тихо протянула его имя, когда гром ударил вновь и оставил после себя мертвенную, недвижимую тишину.
– Егор?…
Но он молчал – всё-таки спит. Я громко выдохнула накопившийся в лёгких воздух, на секунду закрыв глаза, и вспомнила весь сегодняшний вечер, успевая уловить каждую его секунду. Сердце наслаждалось этими воспоминаниями: они лечили его, они, как пластырь, останавливали ту боль, которая из него вытекала. Он здесь, со мной, но он не мой…
– Да? Ник…
Мы словно боялись кого-то разбудить, если сила наших голосов будет нормирована в силу привычных шестидесяти децибел. Сверкнувшие в темноте голубые глаза Егора чётко отразились в моих. Он не спал… Всё его внимание было заострено на мне: он не жаждал моего молчания, он ждал моих слов.
– Обними меня… Мне страшно, – как маленький ребёнок, произнесла я и зажмурилась от сверкнувшей за окном молнии и раскатившегося в небе грома, но спустя секунду почувствовала, как вторая половина кровати прогнулась под весом Егора, и его рука аккуратнейшим образом коснулась моего плеча. Я услышала, почувствовала рядом его горячее дыхание, и мне стало спокойнее.
Я открыла глаза и столкнулась с его лицом: Егор смотрел на меня и улыбался не столько уголками губ, сколько глазами. Он был счастлив. И мне захотелось поцеловать его. Прикоснуться своими губами к лучистому, яркому солнцу в этой непогоде. Я расплывалась своим испуганным, нерешительным взглядом по его чертам и чувствовала себя загнанной в угол: у меня был только один выход из собственных эмоций, но я не могла решиться на него… Между нами было всего несколько сантиметров, но для Егора это могли быть километры. Поэтому в каждый момент, когда я думала о его губах, я мучилась этим желанием, но сразу же останавливала себя и закрывала глаза. Закрывала глаза не только на Егора, но и на свои желания, как и всегда делала рядом с ним…
Я бы долго могла отчаянно пытаться перекрасить свою реальность, если бы не большая ладонь, накрывшая мою щёку, в тот же миг покрывшуюся румянцем. Наши глаза – единственные, кто способен говорить так много. И в них, и между ними витало такое напряжение, что оно возрастало в нас самих в геометрической прогрессии и наконец достигло своей вершины – и мы с неё сорвались друг к другу. И мы сорвались с неё в…
Поцелуй, пропитанный холодом ночи, но теплотой двух людей.
– Прости, что заставил тебя ждать, – тихо прошептал Егор, прожигая меня своим искренним взглядом. Он лёгким движением одной руки взъерошил мои волосы, отчего некоторые локоны упали на моё лицо, оставил ещё один поцелуй на кончике моего носа и крепко обнял меня. И я уснула в объятиях Егора. И я уснула, чувствуя тепло и защищённость. Это состояние отразилось и в картинах моего сна: действия его я совершенно не помню, но ощущения после пробуждения были головокружительными – правда! Я лежала в кровати, но чувствовала, как у меня кружится голова, чувствовала, как бардовый румянец вновь заливает щёки, чувствовала, как сияют мои глаза. Но через пару этих очаровательных мгновений я почувствовала, что меня обнимает только холод. Рукой я проскользила по половине кровати, где ещё несколько часов назад лежал Егор и пытливо смотрел на меня, где родились его потаённые желания – но там было пусто… Почти пусто: на его месте лежала небольшая записка со словами: «Прости, родная. Срочно пришлось убежать». Более опустошённой я себя никогда не чувствовала: Егор словно сбросил меня с тех самых качелей, в верхней точке которых я застряла в тот момент, когда мы, отвернувшись друг от друга, пытались заснуть, когда можно (или всё-таки не нужно) было решить всё повисшее напряжение между нами.
А в настоящей реальности мы всё танцевали, пока я вспоминала и пока объятия наших ладоней не порвались. Прошло всего минуты полторы, но мне показалось, будто прошла целая вечность. Этот танец был для меня испытанием, насилием, но это моя вина: я вновь позволила воспользоваться моей уязвлённостью. Я погрузилась в тёплое прошлое и совсем забыла о своём комфорте в настоящем.
В тот сентябрьский вечер произошёл второй сбой, сбой, когда мы признали друг в друге чувства, которых признавать никогда не стоило. Сейчас я думаю лишь о том, что было бы лучше, если бы моё сердце истекло любовью к нему, перемешанной с разочарованием, чем пережило всю эту историю.
Но я смотрю в голубые глаза Егора, которые удивительным образом кричат о своей честности и чистоте, которыми на самом деле не обладают, и сразу же понимаю, почему ему верила…
В тот миг, когда мы поцеловались, мы негласно сказали друг другу о том, что влюблены, но бóльшего всё-таки не произносили. В тот момент, когда наши чувства переступили порог сдержанности, мы должны были стать парой. Должны, но не стали. Не стали для Егора. Но самое отвратительное – он никогда не давал мне ни единого повода, чтобы об этом задуматься. И я всё это время жила в иллюзии.
Теперь мы встречались намного чаще – каждый вечер, а не только по возможности. Мы гуляли. Целовались. Разговаривали. Для меня это было новым дыханием, а для него – обычным. Я бежала к нему навстречу и каждый раз боялась опоздать хоть на одну минуту, а он уже тогда не ценил меня: часто опаздывал (порой и по самым глупым причинам), иногда отменял встречи за полчаса. А я всякий раз чувствовала, как сердце сжимается от боли, но отчаянно искала причины поверить Егору, простить его – и всякий раз находила. Я из встречи в встречу дарила ему шансы, когда на самом деле их нужно было только забирать. Его голубые глаза делали слепой меня. И я даже и не заметила, что так однажды уже было… Было между мной и Питером.
А ведь душа Егора была для меня точь-в-точь, как душа этого города: она очень долго манила меня, но, когда я стала узнавать её ближе, она начала меня разочаровывать. Как Питер, который я любила, на самом деле толком не зная.
Любила, когда не могла вживую прикоснуться к его домам, когда представляла их, впрочем, совсем по-другому. Любила, когда видела очаровательные фотографии, сделанные петербуржцами, но не могла эти же пейзажи наблюдать сама. Любила, когда его ритм совпадал с ритмом моего сердца, хоть и не был настоящим, а был лишь выдумкой
