Читаем без скачивания Мы такие же люди - Алан Маршалл

Но тут появился местный герой. Ему было лет восемнадцать. На плече у него сидел белый попугай. В самый разгар торжественного шествия он осмелился меня остановить:

- Здравствуй, - сказал он и улыбнулся мне.

Участники процессии сразу же сгрудились в толпу. Дети вернулись назад, шедшие позади мужчины и женщины приблизилась и окружили меня. На их лицах читалось напряженное ожидание.

Я понял, что это и было то самое событие, из-за которого все - мужчины, женщины и дети - покинули свои жилища. Меня представили публике, и я должен выступить.

Я стал подыскивать слова, которые могли бы произвести впечатление на присутствующих. В голове у меня вертелись традиционные формулы обращения: "Леди и джентльмены... Сограждане... Товарищи... Друзья... Римляне и соотечественники..." Вместо этого я сказал:

- Какой у тебя славный попугай!

- Да, - ответил юноша. - Очень хороший, много говорит.

Он помахал рукой перед головой птицы. Попугай выпалил заряд слов на местном языке, вызвав довольный смех у аборигенов. Я сразу проникся уважением к попугаю. Попугаи, понимающие английский язык, никогда не производили на меня впечатления, но попугай, говорящий на непонятном для меня языке, показался мне замечательной птицей.

- Его поймали на этом острове? - спросил я юношу.

- Да, мы поймали его тут.

- Знаешь ли ты названия деревьев, растущих на вашем острове?

Лицо юноши приняло такое выражение, какое бывает у ученика во время устного экзамена. Он глубоко задумался. Мужчины и женщины наблюдали за ним, приоткрыв рот, словно этот экзамен был крайне важным для всех них. Юноша начал перечислять названия деревьев, выговаривая слова медленно и отчетливо и глядя в одну точку. Он закончил перечисление с довольным видом, уверенный, что справился со своей задачей. Все улыбались. На каждом лице отражались облегчение и гордость. Я понял, что должен похвалить островитян.

- Куда бы я ни приехал, - сказал я, - я спрашиваю у белых, как называются деревья, растущие в их местности. Но они знают только одно-два названия. А этот парень перечислил много названий. Значит, он интересуется своим островом. Он мне немало рассказал о Баду.

Моя речь была встречена одобрительными улыбками.

- Какие фрукты вы употребляете в пищу? Какие из здешних деревьев приносят плоды? - спросил я у юноши.

Он резко повернулся и выкрикнул приказ, обращаясь к девчушке, которая сразу же поспешила к соседнему дому и вернулась с полными пригоршнями красных плодов величиной со сливу. Люди расступились, пропуская девочку. Она протянула плоды парню, а тот положил их мне на ладонь.

- Это гагаби, - сказал он.

Меня предупреждали, чтобы я не ел пищу аборигенов в сыром виде, но жители деревни обступили меня теснее, я понял, что им хочется, чтобы я отведал плодов.

Я так и сделал. Плоды оказались сладкими, приятными, на вкус. Я похвалил их, как они того заслуживали.

После того как я отведал плодов гагаби, всякая натянутость исчезла. Мы дружелюбно смотрели друг на друга. Я спросил, какие животные водятся на острове. Упомянули опоссума, и кто-то сказал, что у одной из женщин есть ручной опоссум.

- А нельзя ли мне на него взглянуть? - спросил я.

Конечно, можно, решили они. Женщина охотно покажет мне своего опоссума. Меня повели к ее дому.

Женщина появилась у входа в свое ветхое жилище, построенное на сваях, и с изумлением поглядела на нас. Ей объяснили, что белый человек хочет посмотреть на опоссума. Опоссума не оказалось, он находился в соседнем доме. Ребятишки помчались туда, движимые одним желанием - показать мне зверька.

Пока я стоял и ждал, аборигены торопливо переговаривались друг с другом. Судя по их лицам, речь шла о чем-то важном. Потом два аборигена побежали в соседний дом и возвратились оттуда со старым, расшатанным стулом. Один из мужчин опустился на колени и поддерживал неустойчивую ножку стула, пока я не уселся.

Тем временем дети вернулись с опоссумом. Его посадили ко мне на колени. Зверек щурился от солнечного света и медленно поворачивал голову, словно пытаясь разобраться в новой обстановке. Похвалив опоссума, я передал его мальчику, и тот осторожно унес зверька.

Удовлетворив мое любопытство по части опоссумов, аборигены полукругом собрались возле меня. Те, кто был ближе к моему стулу, сели на песок, скрестив ноги. Другие уселись на земле за ними, так что в конце концов мои слушатели расположились рядами, как в театре. Несколько минут они устраивались поудобнее, затем наступила пауза. Все лица повернулись в мою сторону.

Итак, суть дела была не в том, что я отведал гагаби, не в названиях деревьев и не в опоссуме; наступил момент, когда я должен был как-то вознаградить жителей деревни за проявленный ко мне интерес.

Я обвел взглядом лица людей, стараясь угадать, как мне поступить дальше, и тут заметил старика, который протискивался вперед из последнего ряда. Он решительно шагал через сидящих и сел прямо напротив меня с таким видом, точно ему предстояло увидеть что-то очень интересное. Он приоткрыл рот; его губы готовы были сложиться в улыбку, задрожать от волнения, сжаться от гнева... Это лицо было инструментом, на котором я мог играть словами.

- Я расскажу вам одну историю, - объявил я собравшимся.

- Хорошо, - сказал старик, кивнув головой. - Ты расскажешь нам историю о себе, да?

Это не входило в мои намерения, но я решил постараться и рассказать о себе, чтобы не разочаровать старика.

Я начал свой рассказ. Наконец-то я понял, каким образом можно увлечь аборигенов и овладеть их вниманием! В последующие месяцы я извлек из своего открытия все возможное. Я и прежде всегда старался чем-нибудь заинтересовать аборигенов и тем самым создать подходящую обстановку для обмена мнениями и завладеть их доверием. Я добился этого своими рассказами.

Темнокожие любят рассказы не меньше белых. Но белый может читать книги, а темнокожему приходится ждать, пока ему не встретится рассказчик.

Язык белого человека богат; белый способен представить себе какую-то сценку или пережить волнующий эпизод, если рассказчик хорошо владеет словом. Каждый нюанс, каждый оттенок значения, необходимые для того, чтобы придать повествованию максимальную силу воздействия, зависят от слов - многих тысяч слов.

Для темнокожих при ограниченном словаре и отсутствии книг важна мимика рассказчика. Когда рассказывает темнокожий, он полагается больше на жесты, мимику и интонацию, чем на слова.

Передача смысла исключительно посредством слов почти всегда приводит к известной вялости устного рассказа. Выступая перед белыми, я всегда испытывал потребность в более свободной жестикуляции. И вот, выступая перед темнокожими, я почувствовал себя освобожденным от всякого сдерживающего начала. Тут я не боялся предстать в смешном свете. Я мог бы кататься по песку, если бы это потребовалось для раскрытия содержания рассказа, и никто бы не удивился.

Итак, по ходу рассказа я кричал, хмурил брови, открывал рот от изумления, гримасничал, придавал лицу мрачное, страдальческое выражение... В результате я безмерно наслаждался собственным выступлением.

Пока я рассказывал свою историю аборигенам Баду, сидевший передо мной старик не спускал с меня глаз. Время от времени он бормотал "да, да", сопровождая эти слова кивком своей красивой головы, увенчанной, белоснежной шапкой вьющихся волос. Его интерес к моему рассказу подтверждался и глубоким вниманием, с каким он меня слушал.

Когда я заговорил о своей жене, я вынул из кармана фотографию и протянул ему. Он выхватил фотографию у меня из рук и одобрительно присвистнул.

- Красивая! - сказал он. - Твоя жена красивая женщина. Она очень похожа на мою. Моя жена тоже красивая.

Он передал фотографию тем, кто сидел сзади, и она стала переходить из рук в руки, причем мужчины присвистывали, а женщины рассматривали ее критически.

Во время рассказа за моей спиной столпились ребятишки. Они стояли, не шевелясь. Вдруг я почувствовал, как на мою руку легла маленькая, легкая, как лист, ладонь. Обернувшись, я встретился взглядом с девочкой лет пяти, которая испуганно отдернула руку.

Улыбнувшись девчушке, я продолжал рассказ. Несколько минут спустя я снова почувствовал прикосновение ее ручки, но стоило мне оглянуться, и она опять ее отняла. В третий раз я наклонился к ней и шепнул:

- Не отнимай руку!

Она сразу вложила руку мне в ладонь; ее смущенное нежное личико просияло. Она отняла руку, только когда я кончил рассказ и встал.

Старик тоже встал и подошел ко мне с улыбкой.

- Я бы хотел знать твое имя, - сказал я. - Как тебя зовут?

- Леви Мадуа, - гордо ответил он. - Я пришел другого берега Баду, из Аргана. А как зовут тебя?

Я назвал свое имя. Старик повторил его и предложил:

- Давай поговорим, а?

- Хорошо. Но сначала я должен проститься с твоими соплеменниками.

Островитяне смотрели на меня, ожидая, что будет дальше, но, увидев, что мне хочется поговорить с Мадуа, простились с нами и разошлись. Мы с Мадуа пошли по широкой тропинке к группе пальм.