Кому он это твердит, придурок?! Надо ж понимать, с кем имеешь дело…
Все-таки они не такие уж дети – восьмиклассники, допризывники, комсомольцы, сибиряки, ребята, подготовленные фантастикой к самым разным поворотам бытия…
События разворачиваются стремительно. В конце концов ничего нового – уже издан и «Конец вечности», и «Звезда над нами», и многое другое…
После краткого периода полнейшей растерянности и отвращения к жизни Благородные Доны не теряют времени даром. Они могут справиться и сами – в этом, в своем времени, приложив не столь уж много усилий.
Охотничье ружье примитивно похищено из шкафа отца одного из Донов – как и деньги, необходимые на покупку самых дешевых железнодорожных билетов. Уже тем же вечером они все трое сидят в вагоне идущего на запад поезда. Они едут в теплые, благодатные края, где уничтоживший СССР генсек-президент пока что занимает невидный пост в горкоме комсомола…
Благородные Доны и в самом деле благородны и честны: романтики, идеалисты, горящие желанием исправить историческую ошибку. У будущего предателя попросту нет никаких шансов остаться в живых. И он получает картечью в живот из обоих стволов, в полумраке окраинной улочки, под истошный визг жены – ну, шестьдесят пятый год, секретарь горкома комсомола из областного центра не располагает ни охраной, ни персональной машиной, так что приловить его легко…
Тут доктор Терехов решительно не в силах выбрать один из двух вариантов имеющейся у него концовки. Не в силах, и все тут. Согласно первому, Благородным Донам удается уйти, вернуться домой и их никто не ищет, потому что никому в голову не пришло связать данный областной центр и далекую Сибирь – ни малейших зацепок, ассоциаций, следов и мотивов…
Согласно второму, их тут же берут. И дальнейшая их жизнь – по тюрьмам и лагерям. И историю эту рассказывает герою как раз бывший зэк, один из Донов, а герой не верит – зэки мастера напускать туману и «тискать романы»…
Однако в обоих вариантах имя убитого предателя, растоптавшего идеалы и развалившего Союз, остается неизменным – Сергей Николаевич Тихомиров, бывший тракторист и комсомольский активист, за ударную работу и незаурядную общественную деятельность направленный в Ленинградский университет на юридический…
Вот именно, а вы что подумали? Тихомирова застрелили наши Благородные Доны, Тихомирова, про которого всё узнали в Москве девяносто третьего…
Так-то.
Глава вторая
Поединок
Выйдя из троллейбуса, доктор Терехов дисциплинированно перешел улицу на зеленый свет, не понеся при этом особенных потерь – ну разве что на красный нахально промчалась чернолаковая иномарка непонятной закоренелому «совку» модели, властно и пренебрежительно рявкнула мелодичным сигналом. Но это по нынешним временам были сущие пустяки: не задавили, как-никак, даже не обозвали через приспущенное стекло так, что до вечера потом содрогался бы от злого бессилия.
И это на нынешний момент было последним спазмом того самого дикого и уродливого межвременья. Потому что доктор, войдя в переулочек, оказался во взаправдашнем, стопроцентном, патентованном прошлом. В переулочке этом не было ни единой приметы нового времени, о радость, совершенно не за что новое и взгляду зацепиться… А были здесь знакомые кирпичные «хрущевки», от времени, атмосферических осадков и грязи почти потерявшие исконный кирпичный цвет и приобретшие колер неописуемый. Это слева. А справа тянулась высоченная ограда из посеревших бетонных плит, забор родимой психушки, и ворота, как обычно, распахнуты настежь, ибо запирать их ни к чему, здесь хватает наглухо запертых дверей. Заходи, кто хочешь, вот только мало кто хочет, сюда забредают по вовсе уж неотложной надобности, а как иначе…
И психушка была – стопроцентное прошлое. За последние семнадцать лет здесь не прибавилось ровным счетом ничего нового, ни снаружи, ни внутри. Он поднялся по знакомой лестнице – хоть с закрытыми глазами шагал, – отпер дверь служебным ключом, похожим как две капли воды на тот, что используют в вагонах проводники. И запашок прежний, и контингент…
Любые реформы, даже самые лихие, любые пертурбации практически не влияют на психические болезни и врачевание оных. Честное слово, все так и обстоит. Конечно, меняются персоналии – ну, скажем, почти не осталось Лениных и Брежневых, зато прибавилось генералов и маршалов и, что предсказуемо, Ельцин завелся. Главное, не изменилась суть. Механизм маний и навязчивых состояний. Какой-нибудь дореволюционный Рябушинский или Ротшильд, Брежнев советских времен и нынешний Гайдар – горошины из одного стручка. Новую болезнь в психиатрии открыть невозможно, это вам не элементарная частица и не квазар на краю Галактики. Самое большее, на что может рассчитывать честолюбец, – открыть синдром. Как было в восемьдесят четвертом с Ротенбергом и Альтовым, научно доказавшими, что Мартина Идена сгубили не бессердечные буржуазные уклады, а чисто медицинская заморочка под названием «депрессия достижения». Научный мир сдержанно похлопал и в благодарность нарек означенную депрессию, как легко догадаться, синдромом Ротенберга-Альтова. Да что там, даже Кандинский и Клерамбо, титаны и зубры, ничего выше синдрома так и не удостоились в плане увековечения…
Механизмы остались прежними. Вот он, в уголочке примостился – господин Чубайс, свято верящий, что он взаправдашний, хоть никакой он не рыжий, а лысо-брюнетистый. С такими маниями бывают и буйными, но местный Чубайс – тихий. Санитары ему раздобыли списанный выключатель, вот Чубайс им и щелкает пару раз в час с умиротворенной улыбкой – то министерство по налогам и сборам отключит, то Камчатку, то еще чего-нибудь. Милейший человек, никакого от него беспокойства, сплошная экономия аминазина и растяжек. Ну да, интеллигент, конечно. Кандидат наук. Перестройка – недоумение – нищета… И получился Чубайс. Главное, не подпускать к нему Сталина. Сталин как раз в противоречие своему историческому прототипу буйный и каждый раз норовит Чубайсу надавать подзатыльников, что, в общем, логично, если между нами…
И все было как встарь – по длинному коридору кружили нескончаемо «фланеры», взад-вперед, взад-вперед, часами. Пока доктор Терехов добрался до своего кабинетика, выслушал не менее десятка просьб выписать немедленно, но и к этому он ухитрился притерпеться за долгие годы, так что пропускал мимо ушей нытье, мольбы и заверения в полнейшем своем выздоровлении, наступившем этой самой ночью. Какое там выздоровление, ага…
Иногда ему приходило в голову, что он и его коллеги, леча, творят ужасающее зло. Потому что лишают пациента счастья. Вот, скажем, был у нас Тамерлан. И вовсе даже не буйный – всего-то навсего, взяв за локоток любого, отличавшегося монголоидными чертами лица, предлагал вступить в его железное войско, которое вскоре двинется на Москву. И сговорчиво удалялся, когда ему отказывали. Ну и что? Он был счастлив оттого, что он Тамерлан – а злые врачи усердно его этого счастья лишали медикаментами и задушевными беседами. И, между прочим, лишили в конце концов. Согласился бедняга с тем, что никакой он не Тамерлан, а натуральнейший Степан Гаврилович Боргояков – и ушел, вылеченный, в жестокий к слабым окружающий мир… но ведь не стал он счастливее, не стал, совсем наоборот!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
