– Типичный совок, – вздохнула Ершова.
– А мне нравится, – улыбнулся Рязанцев, – напоминает советское прошлое.
– Ностальгия?
– Да.
Повисла неловкая пауза.
– Ну, я пойду, – сказал Владимир Евгеньевич, стараясь, чтобы его голос звучал естественно, – увидимся за завтраком.
Ева с трудом перевела дух. Ее любимый мужчина не собирался сегодня с ней ночевать. Откуда-то из глубины тела поднялась боль. Теперь девушка знала, где у нее душа, – в солнечном сплетении, чуть выше пупка. Именно там что-то сжималось, пульсировало и нестерпимо болело.
– Ты не останешься? – спросила она, хотя ответ был и так ясен.
– Если честно, я устал, – сказал полковник, – а завтра у нас будет тяжелый день.
Он поцеловал Еву, причем девушка никак не могла избавиться от ощущения, что он делает это механически, для галочки, и вышел в коридор.
Тогда Ева села на кровать, подтянула ноги к груди, опустила голову с короткими темными волосами и заплакала. Ее счастье, казавшееся совершенно незыблемым еще месяц назад, трещало по швам. Вернее, никакого счастья уже не было, а были сплошные неприятности – каждую секунду Еву терзали ревность, обида и боль, которые сменялись отчаянной надеждой, от которой становилось еще хуже. Она не сомневалась, что Рязанцев продолжает ее любить. Она не сомневалась, что он будет защищать ее, если понадобится. Не предаст, не продаст, не забудет, не оставит. Но Ева больше не чувствовала его любви, и от этого все остальное не имело никакого значения.
В тот момент, когда Ершова решила перестать плакать и пойти умыться в ванную, ей послышались в коридоре легкие шаги. Девушка насторожилась. А потом подошла к двери, приложила ухо к замочной скважине и прислушалась.
– Теперь надо прыгать, да? – жалобно спросил Максим, глядя на тополь, ствол которого находился примерно в полутора метрах от стены.
– Да, – храбро ответила Алина, изо всех сил прижимаясь спиной к холодным кирпичам. – Прыгай и хватайся за ветки.
– Стоит только решиться, и через три минуты ты будешь на земле, – поддакнула Нелли.
– А вдруг я не допрыгну? – спросил Энгельс. – Разбежаться-то нельзя, прыгать придется с места. Может, все-таки дойдем до мужского туалета, вдруг там окно открыто?
В этот момент внизу послышался какой-то подозрительный шум.
– Ой, что это? – спросил фальцет, принадлежавший, видимо, подростку.
– Какой-то бочонок, – неуверенно ответил второй.
Раздался звон, и что-то большое и круглое покатилось по асфальту.
– Не трогайте! – испуганно закричала Алина. – Это наше!
Внизу наступила тишина.
– Ой, кто это говорит? – послышался неуверенный голосок. – Похоже, кто-то на дереве сидит.
– Да нет, это из окна, – не согласился второй подросток, – ну давай, бери бочонок, и потащили.
– Не смейте трогать агрегат, он радиоактивный! – закричал Максим.
– Ха-ха, – раздалось жизнерадостное подростковое хихиканье, – а что такое «радиоактивный»? Мы учили это в школе на химии, но я пропустил, как всегда. Ты случайно не знаешь, Мишаня?
– Не-а, – протянул Мишаня, – зато я знаю, что такое «активный» и что такое «радио». Ни то ни другое – не страшно.
И они снова начали пинать ногами устройство Кулибиной.
– Смотри, – сказал один из подростков через секунду, – тут провода какие-то висят. Оторвать, что ли?
Услышав это, Алина сделала гигантский прыжок, заставивший вспомнить о Багире из мультика про Маугли, и вцепилась в ветви тополя. Тут же девушка превратилась из пантеры в обезьяну и быстро полезла вниз.
– Молодые люди, отдайте, это наше! – послышался внизу ее суровый крик.
– Нет, наше! Мы его первые нашли! – не согласились подростки.
Послышался стук каблуков, потом сопение.
– Ладно, тетенька, берите, – сказал один из мальчишек, потирая рубиновое ухо, – раз вы такая стерва и вас интересует всякий металлолом!
Пропустив мимо ушей замечания о стерве, Алина триумфально подкатила агрегат под тополь.
– Слезайте, надо скорее ехать, – сказала девушка товарищам, стоявшим на карнизе, как две скульптуры на портике античного храма, – а то с аппаратом Кулибиной случится еще какая-нибудь неприятность. К тому же нам надо купить еще песок, водку и древесный уголь для шашлыка.
Вздохнув и три раза перекрестившись, Макс прыгнул, вытянув вперед руки. К сожалению, прыжок получился недостаточно далеким и тут же перешел в затяжной полет.
– А-а-а-а! – кричал Энгельс, пролетая в толще веток, которые ломались под весом его тела. – Мама! Спасите!
Бум, бум, бум!
Максим скользил по веткам, как падающий с дуба Винни-Пух, и наконец с коротким вскриком приземлился на кучу оставшихся с осени полусгнивших листьев.
– Ты как? – участливо спросила его подбежавшая Алина. – Очень ушибся?
Она протянула ему руку и помогла подняться.
– Умираю, – простонал Энгельс после длинной паузы, встал и отряхнулся.
На карнизе осталась одна Нелли.
«Неужели это тот самый маньяк? – подумала Ева, прислушиваясь. – Или кто-то из постояльцев? Тогда почему он идет на цыпочках, крадучись?»
Девушка села на пол, приложив ухо к щели. Шаги стихли. Одним движением Ершова встала, сняла обувь и открыла дверь, стараясь, чтобы она не заскрипела.
Никого. Темный коридор с потертой ковровой дорожкой.
Бесшумно, как индеец в лесу, Ева пошла в ту сторону, куда направлялись шаги, мимо ряда дверей. Сквозняк обвевал ее спортивное, тренированное тело. Ершова отлично видела в темноте. Впереди посветлело – девушка добралась до площадки пожарной лестницы, где на потолке горела одинокая пыльная лампочка.
Ни души. В санатории было так тихо, что казалось, в здании вообще никого не было.
«А где же обещанные толпы шпионов? – подумала Ершова, стоя на площадке. – Или они все затаились? Затишье, так сказать, перед бурей?»
Где-то за ее спиной тихонько скрипнула половица. Ева вздрогнула и повернула голову. Она стояла прямо под лампочкой, освещенная тусклым электрическим светом. Кто-то стоял в темноте совсем недалеко от нее, но она не могла его видеть, потому что этот кто-то находился за пределами светлого круга.
Ева попятилась. Она просто физически почувствовала чей-то холодный пронизывающий взгляд. Пожарная лестница за ее спиной вела вверх и вниз.
«Мы на втором этаже, – подумала Ева, – а внизу всегда сидит швейцар. Мне надо туда!»
Из темноты раздалось тяжелое хриплое дыхание. Ершова опрометью бросилась к лестнице. Ей показалось, что дыхание за ее спиной перешло в тихое полузвериное ворчание.
– Нелли, давай, – сказала Алина умоляюще. – Не бойся, это совсем не трудно!
Околелова стояла на карнизе и в ужасе смотрела то вниз, то на тополь. Поцарапанный Максим сидел на агрегате, проявляя к изобретению века выдающуюся непочтительность.
– Нелли, не бойся, – сказал Энгельс, – я вот до тополя не допрыгнул, но все равно приземлился благополучно, как с парашютом. И у тебя, если что, получится так же.
– Не получится, – сказала Нелли с карниза, – ты, падая, все ветки поломал!
Откуда-то слева послышались шаги, и к Алине и Максиму подошла юная пара.
– Ужас! Самоубийца! Отговорите ее! Срочно! – взвизгнула девушка в кокетливой шляпке, увидев на карнизе распластавшуюся лаборантку.
– Врача! Психиатра! – закричал молодой человек, выронив от волнения изо рта сигарету.
– И пожарников! – добавила девушка, срывая свою шляпку с головы, чтобы лучше видеть Нелли.
– А пожарников зачем? – миролюбиво спросила Алина.
– Психиатр мне тоже ни к чему, – добавила Околелова с карниза. – Разве что нотариус, завещание написать.
– Это ты брось, – сказал Максим, снимая куртку и набрасывая ее на устройство Кулибиной, чтобы оно не бросалось в глаза посторонним, – мы еще попляшем на твоей золотой свадьбе.
Нелли вспомнила о муже, который, вероятно, уже находился в «Весеннем ежике», и всхлипнула.
– Дорогая, пойдем, – аккуратно потянул молодой человек свою девушку, которая снова надела шляпку, – тут не один псих, а целых трое.
– Уже уходите? – елейным голоском протянула Алина.
– Срочные дела-с, – просипел парень, и они скрылись за углом с наивозможной скоростью.
– Нелли, слезай, – сказал Макс, – надо ехать. Сейчас они кому-нибудь о нас расскажут, и у нас будут большие проблемы.
Околелова не отозвалась.
– Ладно, – сказала Алина после паузы, – я полезу за ней.
Девушка подошла к тополю и принялась карабкаться на дерево, на чем свет стоит ругая свою узкую юбку.
Света сидела на стуле в полупрозрачном пеньюарчике и смотрела на Рязанцева. Тот не торопясь разливал в два бокала густое рубиновое вино.
– Это крымское «Бастардо», – сказал он, – вам понравится.
– Может, будем на «ты»? – сказала секретарша, встала, подошла к окну и выглянула в парк, окружавший санаторий. Темная аллея была кое-где освещена фонариками, словно лесными светлячками. Теперь, когда секретарша стояла у окна, повернувшись к Владимиру Евгеньевичу филейной частью, было видно, что из белья на Булкиной только стринги.
