Чтобы воспрепятствовать немецким пехотинцам и ремонтникам в попытках восстановить положение у Вертехово, 2 марта «Северный медведь» дополнительно к вертеховским разрушениям подорвал железнодорожный путь в 3 километрах южнее станции Баскаковка. 3-го, видимо, немцы занимались ремонтом этого участка, по уже 4-го снова были под Вертехово.
Этот день выдался особенно жарким и рекордно кровавым. Началось все стандартно: в 11.30 у Вертехово появился восстановительный поезд в составе 3 вагонов и 1 платформы. Далее — попытки высадиться и атаковать, пулеметный и минометный партизанский огонь, бегство врага. Сколько же еще раз доказывать, что проезд закрыт? Но нет — в 13.35 новая вражеская попытка, подошло уже 3 платформы и 3 вагона. Результаты — к трем десяткам солдат и офицеров, погибших и раненных утром, прибавилось не меньше, по оценке партизан — до полусотни. Восемь десятков! Тут бы самое место и возразить нашим словам, дескать, «врешь — меру знай». Мы б и сами оспорили такую статистику партизан, да нельзя, ведь именно из цифр потерь, видимо, исходили немецкие командиры при принятии дальнейших решений. Дело в том, что с кровавого того дня 4 марта 1942 г. немецкие «наезды» на Вертехово возьми, да прекратись!
...Запекшаяся кровь бурела на стали рельсов, бренчали под ногой россыпи гильз, «Северный медведь» немца на Угру не пустил.
2. НА ДНЕПРЕ
СТАРШИЙ ПОЛИТРУК ИЗ 1941-го
В популярных книгах по истории ВДВ, по истории первой широкомасштабной воздушно-десантной операции Великой Отечественной, операции Вяземской, — вряд ли когда-либо появится глава об этом человеке. Да и о роли его в партизанской борьбе 1942-го на Смоленщине: поинтересуйтесь — не писали и не пишут. Потому что совсем не ту, не книжную войну делали совсем не те, что «выдающиеся», люди. Люди настоящие, достойные памяти.
Павел Артемьевич Мельников — один из политруков 1941-го. Точнее — старший политрук. На левобережье Днепра, восточнее Дорогобужа, именно он организовал и возглавил вооруженное сопротивление врагу. Многие сотни окруженцев огромного «Вяземского каша» были сплочены в боевые единицы, вовлечены Мельниковым в совершенно новую для них войну — вряд ли ее назовешь партизанской. Эти люди, даже если кто из них и выжил, естественным образом не получили медалей «За оборону Москвы», хотя все, что они делали в октябре 1941-го, да и в декабре — январе 1941/42 гг., происходило на полях Московской битвы. А месяц непрерывной службы в действующих частях, как того требовалось для получения медали, им по справочкам не набрать, то-то. Наш разговор о неучастниках, таким образом, «Московской битвы», хотя именно им выпало в ней самое тяжелое и страшное: первые, разгромные дни и недели, и последние, захлебнувшиеся в крови, ее педели и даже (после отрсзаш1ыс «историками») месяцы. Мельников, один из них, руководитель сотен бойцов и командиров из частей осени 1941-го, тоже вне «истории»: велика Московия, а война неотступивших в 1941-м — здесь, вот она.
Они выжили в октябрьских боях первой военной осени не ради себя. Ведь чтобы уцелеть, спасти себя, стоило лишь выйти к прочесывающим леса немецким солдатам с поднятыми руками. Нет! Они оружия не бросали. Наоборот, подбирали и брошенное другими. Но это потом. А начиналось все жуткими событиями Вяземской катастрофы. У старшего политрука Мельникова, например, вот как.
Остатки 152-й стрелковой дивизии, окруженной противником в составе группировки войск Западного фронта,
14 октября 1941 г. сосредоточились в лесу западнее Вязьмы, на берегу одноименной реки. Прорыв сводной группы из этого леса возглавил командир одной из танковых бригад, а старший политрук Мельников с уцелевшей артбатареей огнем поддерживал атаку пехоты. В ходе боя снаряды были израсходованы, прорвавшаяся за речку пехота ушла вперед, но немцы восстановили свои позиции. Ночью Мельников с бойцами вплавь форсировал Вязьму и оказался в лесу, в блиндажах. 15 октября на восток пробиться не удалось, лес был блокирован противником. 16 октября после сильного артобстрела, когда Мельникова ранило в ногу, немцы пошли цепью прочесывать лес. Мельникову удалось, укрывшись под низкими, засыпанными снегом ветвями ельника, пропустить вражеских солдат всего в 5 метрах от себя, и остаться незамеченным. С этого дня начались скитания по лесам. Шел, несмотря на ранение, на снег и дождь раннего предзимья, под хмурым осенним небом — днями и неделями, подальше от насыщенного вражескими войсками района Вязьмы. В послевоенное время, когда пропагандистам-литераторам пришлось хоть что-то сказать по теме пленных, изобрели «ход»: дескать, были пленные герои, попавшие туда, конечно же, раненными. Оправдание! Один такой в советские годы получал к юбилеям высокие ордена, а в теперешней России, посмертно уже, до «Героя» невольно выслужился. А вот Мельников не выслужился. Он 18 суток с пробитой осколками ногой в одиночку ковылял по проселкам и лесам, не сдаваясь в плен. Был пистолет и пара гранат. Ни компаса, ни карты, пи продовольствия не было. В деревни не заходил. Вот что сообщает о пережитом сам Мельников в позже написанном отчете:
«Питался сырыми грибами, калиной. От плохой пищи сильно отощал, и дело дошло до того, что не в состоянии был продвигаться. Однако твердо решил — лучше умереть от голода, чем попадаться в руки противника. 3 ноября в одном из лесов нашел землянку (не плохую), в которой решил остановиться. Рана к этому времени не зажила».
Когда мы в теплой квартирке почитываем скупые строчки о судьбе человека, не киношного — настоящего, стоит остановиться, вдуматься. Октябрьские и ноябрьские ночи в лесах. Кровь, боль и голод. Несгибаемость. Мерзнувшие под колким снегом рано начавшейся русской зимы гитлеровские «почти уже победители», шагая к Москве, и не представляли, что за их спинами где-то остались и такие русские политруки. 4 ноября Мельников встретит в лесу двух бойцов, таких же окруженцев. Через три месяца старший политрук Мельников с лейтенантом Саратовским поведут уже восемь сотен (!) бойцов в первый штыковой удар. А потом еще и еще. Это будет война особая, без излишней деликатности. В атаку пойдут особые, не бросившие в 1941-м оружия бойцы и офицеры РККА.
КТО ПОСЕЕТ ВЕТЕР, ТОТ ПОЖНЕТ «УРАГАН»
Посеявший ветер — пожнет бурю... Почти каждому из нас известна эта давняя мудрость, рожденная где-то среди степных просторов Евразии. Известна ли она была пришедшим «нах Ост» обитателям густонаселенной центральной Европы? «Ост» — дело тонкое. А «цивилизованные европейцы», разбив здешние армии, сломав экономику и весь уклад прежней жизни местного народа, тут же осенью 1941-го захотели порядка! Одной из непродуманных мер наведения такого порядка на оккупированной территории центра Смоленщины явилась попытка «переучета военнопленных» оккупационными комендатурами в райцентрах. В частности, комендатурой Дорогобужа. Под военнопленными здесь подразумевались — и самими оккупантами, их пособниками, и местным населением — все осевшие в деревнях Дорогобужского и близлежащих районов т.п. окруженцы, военнослужащие РККА из разбитых в «Вяземском котле» армий. Одной из этих армий была 24-я, прославившаяся летом 1941-го под Ельней. В октябре се охватили с юга, прижали к старинному Ельнинско-Вяземскому тракту и здесь разбили, рассеяли. Слово «рассеять» в военной терминологии применяется для мягкого обозначения разгрома: когда речь о частях своей, а не чужой армии. Однако в нашем случае 24-я армия советского Резервного фронта была рассеяна скорее в прямом смысле — уж слишком лесной край в местах окончательного окружения ее главных сил, между рекой Угрой и притоком Днепра рекой Осьмой. Все бойцы и офицеры этой армии, не имевшие возможностей или твердой воли уйти осенью 1941 г. в восточном направлении на соединение с основными советскими войсками, все эти массы людей осели здесь, в глухих лесных деревнях. Кто-то раны лечил боевые, кто завел наподобие семьи...
И тут на тебе: перерегистрация. Многим из «военнопленных» был памятен тяжелый сапог вражеского конвоира тех дней, когда плелись на запад длинными колоннами. Убегали из таких колонн сами, выкупались и фальшиво выплакивались местными молодками и старухами, снова задерживались немецкими патрулями, и так иногда по нескольку раз. Ничего хорошего от перерегистраций и переучетов ждать не приходилось. Тем более, что слухи, — дыма без огня не бывает, — подтверждали собственные предположения: в Дорогобуже не переучет, а что-то типа лагеря, и многие уже не вернулись. Были в деревнях твердые политруки и командиры, не из бывших пленных, имевшие право и моральную силу убедить каждого, что выход прост: лес.
Немцы посеяли ветер. И получили партизанский отряд «Ураган». Так бойцы шутливо именовали и самого командира отряда — Л.Т. Калугина, одного из многих здесь окруженцев, открытого, смелого, решительного парня. Трудно сказать, чем он планировал подтвердить свой «имидж», наговорив окруженцам и местным жителям о себе небылиц. Он — попробовали бы не верить — и Герой Советского Союза, и подполковник танковых войск, и после приема в Кремле заброшенный сюда со специальным заданием. А задание — организация партизанского отряда. И ведь работало! Ежедневно и еженощно рисковал Калугин, рисковали его помощники, но людей для серьезных дел объединяли все больше. Проспала немчура...
