— А что вы делаете, когда кто-нибудь бросает школу?
— Уговариваем, проводим воспитательную работу. Через сельсовет обязываем.
— Возвращаются?
— Возвращаются… по большей части. А занимаются плохо. По правде говоря, ничего не делают.
— Ну, а хорошие ученики есть? Чтобы у них все было в порядке?
— Есть, как же, есть. — Иван Антонович даже испугался. — Это я вам так, о некоторых местных особенностях… А вы все сами увидите.
Однако в тот день много увидеть мне не удалось. Мы скоро расстались с Иваном Антоновичем. В хуторе Калининском — там живет половина учеников нашей школы — Иван Антонович слез с велосипеда в самом центре, у большой, тщательно выбеленной хаты, постучал в дверь, обещающе подмигнул мне и сказал:
— Сейчас!
За дверью началась суета — должно быть, нас увидели из окошка. Наконец дверь открылась, на порог вышла женщина в платочке, которым, наверно, только что подвязалась.
— Здравствуйте, Иван Антонович! — сказала она, и на лице ее появилось смущение.
— Приехали посмотреть, Матвеевна, как вы готовитесь к новому учебному году.
— Книжки, або, як их, учебники?.. Вже купили.
Матвеевна пригласила нас в хату. Иван Антонович прислонил свой велосипед к стене, вынул из креплений на раме насос и опять обещающе подмигнул мне.
— Зачем насос берете с собой? — спросил я.
— Чтоб мальчишки не украли, — сказал Иван Антонович. — Велосипед не украдут, не беспокойтесь, а насос — могут. Не из корысти, а так, похулиганить.
Мы вошли в хату, похожую на хату моих хозяев, только еще более грубую, с земляными полами и в первой комнате, и в «зале». Окна первой комнаты были закрыты ставнями от жары. В полумраке я разглядел большую серую печь, белый самодельный стол и белую, вкопанную в пол скамью. На скамейке в темном углу сидела девочка. Она не поздоровалась ни с Иваном Антоновичем, ни со мной, и я лишь потом, с запозданием, догадался, что это, наверно, и есть та ученица, ради которой мы приехали.
— А чего ж это Галина не выйдет к нам? — спросил Иван Антонович и сел на стул. Он сел надолго, удобно развалившись, и показал мне на табуретку.
— Да мы ж сейчас поедем, — сказал я.
— Садитесь, садитесь, — подмигнул Иван Антонович. — Так где же Галя?
В первой комнате поднялась возня.
— Выйди, Галя, к учителям, — убеждала Матвеевна. — Нехорошо. Ты ж ученица!
— Не хочу!
— Как же это ты не хочешь? — вмешался Иван Антонович и посмотрел на меня.
На его веснушчатом лице была разлита пренеприятнейшая благостность. Я вспомнил, как он разговаривал в забегаловке с Натхиным, и подумал, что от Натхина он не стал бы требовать, чтобы тот вышел и поздоровался.
Наконец Галя выглянула, сказала «здравствуйте», стрельнула в мою сторону живыми, любопытными глазами и убежала.
— Як тэ ягня, — сказала о дочке Матвеевна.
— А это наш новый учитель, — показал на меня Иван Антонович, — вместо Игоря Владимировича.
— На квартире у деда Гришки и у той, у Трофимовны?
— Да.
— Ото у них завсегда учителя стоять.
Теперь, кажется, все было исчерпано, надо было уходить, но Иван Антонович все сидел и мне показывал бровями, что надо сидеть, что самое главное впереди.
И мы высидели это главное.
Матвеевна достала из шкафчика два полотенца и расстелила одно из них на коленях удовлетворенно кивнувшего мне Ивана Антоновича, а второе подала мне.
— Я вам поснидать приготовлю, — сказала она в ответ на мой удивленный взгляд. — Вы ж далеко йихали, устали.
Что-то вроде этого я уже начал подозревать.
— Нет, нет, — наотрез отказался я, — спасибо. Нам некогда.
— Тогда возьмите вот это, — заступила мне дорогу хозяйка, протягивая большую буханку хлеба.
— Да что вы?! Да зачем мне это? — Я был по-настоящему испуган. Должно быть, Галя, которая, судя по ее глазам, совсем не «как тот ягненок», сидит в соседней комнате и прислушивается к этой безобразной сцене. — И Ивану Антоновичу это совсем не нужно! — с нажимом добавил я, видя, что хозяйка передает хлеб рыжему историку.
Но Иван Антонович будто не слышал меня. Он сидел, упрямо потупившись, и, кажется, собирался «снидать».
Я вышел во двор. Насос мой был на месте. Я хотел уехать сразу, но потом решил подождать. Ждать пришлось мне довольно долго. Иван Антонович все-таки «снидал». Вышел он, прижимая к груди буханку хлеба.
— Андрей Николаевич, — сказал он, — вы молодой человек, вы не знаете…
— Отдайте хлеб, Иван Антонович! — Я не смотрел на него: он боялся сейчас меня и почему-то не мог отказаться от этой дурацкой, безмерно унижавшей и его и меня буханки хлеба. — Отдайте!
Он вернулся в хату.
Дальше я с ним не поехал, да он и не звал меня.
Глава третья
1
На учительской конференции я сижу рядом с дочкой моего хозяина, Валентиной Григорьевной. Я уже получил какое-то представление о «специфике» работы в местной школе — принимал экзамены у тех, кто имел переэкзаменовки на осень. «Значит, что? — сказал мне директор перед тем, как мне идти на экзамены. — Какое положение у нас с русским языком, вы уже знаете. Слышали, как говорят местные жители? Ребята у нас тоже так говорят. Бессомненно, на уроках мы проводим большую работу, но и те, кто имеет положительные оценки, и те, у кого переэкзаменовки, пишут не так, как в городских школах. Значит, что я вам могу посоветовать? Возьмите их на свою совесть, а в году будете с ними работать, будете добиваться…»
Глаза у него при этом были светлые-светлые, чуть-чуть остекленелые — пойди пойми, дружеский это совет, желание помочь или полностью отстраниться?
Фамилия одного из тех, кого я должен был взять на свою совесть, — Парахин. Здоровый парень, ему скоро в армию идти. Учится он с перерывами, года два зимовал с отарами на Черных землях. Ни отца, ни матери, ни старших братьев — младший брат есть. Воспитывался у полуглухой бабки и с запозданием научился говорить. Меня поразил его затравленный взгляд, именно затравленный, — когда я у него что-то спросил. Сидит за партой крепкошеий, загорелый, сильный человек, давит на парту тяжелыми локтями, медленно поворачиваясь всем корпусом, следит за мной, когда я хожу по классу, и вдруг начинает бледнеть, когда я у него что-нибудь спрашиваю. И в глазах этакая затравленность.
— Скажи, Парахин, ты понимаешь, что такое часть речи?
— Понимаю.
— Назови мне какую-нибудь часть речи.
Молчит.
— Хорошо. «Парта» — это какая часть речи?
Затравленно молчит.
Я понимаю, что пора бы уже обойтись без эпитета «затравленно». Но я не могу подобрать другого слова, которое точнее определяло бы упорное, беспомощное молчание.
На консультации я дал диктант. Парахин писал и умоляюще смотрел на меня, просил, — молча просил — не торопиться. В классе, разумеется, хихиканье. Проверил я его работу, а там не то чтобы ошибки — половины слов недописаны, фразы оборваны посредине.
Оставил его после консультации, написал с ним еще один диктант. То же самое. Тогда дал ему учебник — пользуйся, как хочешь, выполни только за два часа вот это простое упражнение…
— Парахин, как ты добрался до шестого класса?
Молчит.
— Что мы будем с тобой делать?
Молчит.
Взял я его на свою совесть. Почему? Может, потому, что другие брали его на свою совесть? Может, потому, что парень уже мог бы махнуть рукой на школу, на всеобуч и пойти на заработки, а он хочет сам, без чьего бы то ни было понуждения, закончить школу? Может, потому, что я поначалу слишком щедр? Не знаю…
Или вот еще один… Ходили ко мне на консультацию из хутора Калининского трое хлопчиков, а на экзамены пришли только двое. А где третий? Заболел? Ребята смеются: «Собак испугался». Я догадываюсь: ребята острят — хуторские мальчишки собак не боятся. Пошел после экзаменов (велосипед у хозяйки постеснялся просить) в хутор Калининский, протопал пять километров, разыскал хлопчика — он как ни в чем не бывало играет у себя во дворе. Оказывается, действительно собак испугался, вышел за хутор, а тут огромные псы с ближайшей овчарни, он и повернул домой.
— А как же два твоих товарища?
Мнется, но не то чтобы очень. Ждет, когда я отвяжусь. И ведь не то плохо, что собак испугался, а то, что повернул он прямо домой, не побоялся сразу же вернуться к матери и бабке и сказать им, что не пошел на экзамен. И те не заволновались, не отправились его провожать. Не был на экзамене — и ладно. Как-нибудь потом…
Или еще… Пришел ко мне прямо на экзамены — ни на одной консультации не был — Пивоваров, сын ветфельдшера. В ответ на мое «здравствуйте» символически приподнялся над партой.
— Стань как следует.
Стал.
— Почему не был на консультациях?
Молчит. Но совсем не так, как Парахин. Молчит вызывающе: «А что мне твои консультации?!»
