— Ну, видимо, взгляды Футлярова не противоречат установкам «Панорамы», глубокомысленно заметил Михеев. — Впрочем, господина Футлярова отчасти можно понять. Когда-то он был подающим надежды шахматистом, но до гроссмейстера не дотянул, застрял на мастере ФИДЕ — всякий раз его опережал кто-то другой, и нередко… Ну, сами понимаете. Вот он и бесится.
— Ну так работал бы, тренировался, оттачивал мастерство — глядишь и выбился бы в гроссмейстеры, — пожал плечами Дубов. — А других винить, да еще и по национальному признаку…
— Вот ты ему это и объясни, — хихикнул Ивлев.
Василий глянул в сторону Футлярова — тот как ни в чем не бывало двигал пешки и фигуры.
— Кстати, о шахматах, — ехидно заметил Михеев. — Я слыхал, что как-то твои друзья лимоновцы заявились на заседание одного литературного общества и затеяли дискуссию на тему: «Кто такой Мандельштам — поэт или еврей?».
— Неправда! — бурно возмутился Ивлев. — Это не они, а баркашовцы. Вот те действительно сволочи, а эти — хорошие люди! Они меня пивом угостили!
— А по-моему, один черт, — заявил Михеев. Дубов был согласен с критиком, однако промолчал — его единственным желанием было поскорее и под благовидным предлогом покинуть сие мирное прибежище творческой интеллигенции.
* * *
Первым, что испытала Надежда Чаликова, войдя в рабочий кабинет старшего следователя городской прокуратуры, был шок: прямо на стене, чуть не до потолка, было развешано огромное красное знамя с серпом и молотом в белом круге. Прямо под кругом, будто под нимбом, за огромным столом восседала хозяйка кабинета — следователь Галина Виссарионовна Клякса, тщедушного вида пожилая дама с папироской в зубах.
— Это из вещдоков, — пояснила она низким скрипучим голосом, заметив некоторое замешательство Чаликовой. — Конфисковано на митинге. Да вы присаживайтесь, товарищ. — Следователь придвинула к себе чистый бланк и, обмакнув перо в чернильницу, сделанную в виде Мавзолея с откидывающейся трибуной, доброжелательно глянула на гостью: — Ваша фамилия? — Надя ответила. — Имя, отчество? Год и место рождения? Национальность? Сколько судимостей?
— Погодите, — опомнилась Чаликова, — причем тут судимости?
— Но я же составляю на вас протокол допроса, — добродушно прищурилась Клякса. — А протокол должен быть оформлен по всей форме.
— Какой еще допрос? — удивилась Надя. — Я же московская журналистка, пришла взять у вас интервью. Разве вам не сказали?
— А-а, так это вы меня пришли допрашивать? — наконец-то дошло до Галины Виссарионовны. — Ну, тогда вы и протокол ведите. — И с этими словами госпожа Клякса пододвинула бланк к Надежде.
— Нет-нет, у меня более современная техника, — отказалась журналистка и достала из сумочки портативный диктофон.
— Хорошая штучка, — заметила следователь. — А мы тут все по старинке… Да, так о чем же вы собирались меня допра… то есть спрашивать?
— Видите ли, уважаемая Галина Виссарионовна, меня интересует одно дело, которое вы как раз ведете. — Надя кивнула на знамя. — Дело национал-большевиков.
— Веду, — согласилась госпожа Клякса. — Но, знаете ли, товарищ Чаликова, материалы следствия вообще-то не подлежат разглашению кому бы то ни было, она глянула в протокол, — даже несмотря на отсутствие у вас судимостей. Если вы, конечно, не врете.
— Я вру? — возмутилась Надя.
— Ну, может, и не вы, а журналисты вообще. Вот расследовала я тут как-то одно дельце о клевете… — Галина Виссарионовна сладостно вздохнула. — Ну ладно, что вас интересует?
— Если это не секрет, то расскажите хотя бы, откуда у вас вот это, журналистка указала на знамя.
— Ах, это! — Галина Виссарионовна извлекла из недр стола увесистую папку с торчащими оттуда номерами «Лимонки» и быстро нашла нужный материал. Конфисковано такого-то числа на недозволенном митинге у Кабинета Министров. Знамя и прочий инвентарь национал-большевизма доставил гражданин Кондратьев, партийная кличка «Маузер», безработный, 1969 года рождения, на принадлежащем ему автомобиле «Мерседес-Бенц» шестисотой модели, номер такой-то. За непристойные действия в отношении здания Кабинета Министров был задержан гражданин Питерцев, он же «Скрипка», 1961 года рождения и неопределенного рода занятий, а гражданин Абель, бизнесмен, 1958 года рождения, подвергся оштрафованию за факт засорения собой проезжей части улицы.
— Как это? — не поняла Чаликова.
— Кидался под колеса полицейской машины, — пояснила госпожа Клякса и продолжила чтение: — Гражданин Уйо, студент ливийского происхождения, пытался вручить проходящему мимо Премьер-Министру петицию национал-большевистской организации, но также был остановлен полицией. Петиция прилагается к протоколу.
— Простите, — перебила Надя, — у вас там только это?
— Что именно?
— Ну, протоколы.
— Ну разумеется! — радостно ответила Клякса. — А что вы еще ожидали там найти — жизнеописание двенадцати цезарей?
— Да, все это весьма любопытно, — заметила Чаликова, — но неужели в протоколах ничего не говорится об опасности, заключающейся в национал-большевистской идеологии?
— А идеология — это уж не наше дело, — ухмыльнулась следователь. — Этим пускай господа политики занимаются. Ну и журналисты, разумеется.
— Но что вы, лично вы обо все этом думаете? — допытывалась Надя. — Не как должностное лицо, а просто как человек и гражданин?
— А-а, вы хотите разговор по душам? Пожалуйста. — Галина Виссарионовна сунула папку в стол. — Но тогда уж будьте любезны, выключите вашу машинку.
Надя остановила запись на диктофоне.
— Мое отношение такое — не стоит особо брать их в голову. Я уже чувствую, к чему вы клоните — небось, напишете в своих московских газетах, что у нас вовсю действуют деструктивные силы, а правоохранительные органы бездействуют. — Клякса затянулась «Беломором». — Но они же никого не убивают, не воруют, не грабят. Ну резвятся ребятишки — что тут страшного?
«Ничего себе ребятишки», подумала Чаликова, вспомнив год рождения Абеля.
— И потом, они ведь выступают за порядок, — доверительно понизив голос, продолжала Клякса. — За восстановление великой державы в прежних границах. И неужели вас как россиянку не радует, что здесь, в отделившейся республике, есть еще силы, стремящиеся вернуть сбежавшую колонию в состав Великой Империи?
— Нет, не радует, — отвечала Надя. — В этом вопросе я больше согласна с Макаревичем.
— С кем, простите? — насупилась госпожа Клякса. — Такой гражданин по делу не проходит.
— Я имею в виду известного автора-исполнителя. Он, помнится, пел так: «Лучше друг по соседству, чем враг в виде братской республики».
— Ах, вот оно что… — Доверительное выражение медленно сползло с лица следователя. — Извините, гражданка Чаликова, если у вас больше нет вопросов, то не смею долее задерживать — у меня много работы.
— Да-да, конечно, — засобиралась Надя. — Благодарю вас, что уделили мне время.
Клякса чуть заметно кивнула, закурила новую папироску и даже не подняла взора от бумаг, когда журналистка покинула ее кабинет, бросив прощальный взор на национал-большевистское знамя.
* * *
Традиционный обед в ресторанчике проходил в обстановке несколько напряженной — инспектор Берг был не по-всегдашнему угрюм и молчалив, и даже усилия доктора Серапионыча, рассказывавшего всякие веселые случаи из практики, не могли вывести инспектора из дурного расположения духа. Видя это, детектив Дубов не решался задать Бергу вопрос, который его так волновал. К счастью, инспектор заговорил сам:
— Кстати, Василий, я выполнил вашу просьбу — побывал на штрафплощадке и осмотрел «Жигули» Лавинской. Вернее, то, что от них осталось.
— Спасибо, Аскольд Мартынович! — рассыпался в благодарностях Дубов, но инспектор только махнул рукой:
— Я, конечно, не ахти какой знаток автомобилей, но мне показалось, что там была испорчена рулевая тяга. Хотя, конечно, машина в таком состоянии, что однозначно не скажешь, то ли тяга была подпилена раньше, то ли сломалась при аварии.
— Благодарю вас, инспектор, — задумчиво пробормотал Дубов. — Само по себе это еще ни о чем не говорит, но в сочетании с показаниями соседки…
— А вы все никак не можете успокоиться, — неодобрительно покачал головой Берг. — Я понимаю, дорогой коллега, ваше желание приписать гибель Лавинской какому-то преступному заговору, но, по-моему, это напрасный труд. А вот наркомания с каждым днем принимает все более угрожающие размеры. Этой ночью снова жертвы — две совсем молодых девчонки умерли от передозировки героина.
— Ужасная картина, — вздохнул доктор. — Девочки-то и впрямь совсем молодые, одной, кажется, нет и шестнадцати, а так исколоты, что просто дальше некуда. Уж на что я старый циник, а представляете, что я чувствовал во время вскрытия? Между прочим, у одной из них на плече наколка в виде гранаты-«лимонки»…
