в звание свободного художника буде надеясь заслуживающим оного. При сем так же имею честь представить увольнение, данное мне из общества».
— Буде надеясь заслуживающим оного, — повторил Михайлов одну из последних, наиболее понравившуюся ему фразу. — С достоинством сказано. В таком случае я с готовностью посмотрю рисунок.
Он знал, если Шебуев что-то будет отстаивать, то обязательно докажет свою правоту. Несмотря на академичность и длительную преподавательскую деятельность Василий Козьмич с детских лет отличался своей оригинальностью мышления.
В академию Василия родители отдали пяти с половиной лет от роду. С 1782 по 1797 годы он получил блестящую школу академического рисунка, выйдя в число первых учеников. Уже в первый год своего пребывания в академии был награжден второй серебряной медалью, а три года спустя — второй золотой медалью.
После окончания обучения с аттестатом первой степени и малой золотой медалью в 1797 году Шебуев как один из способнейших по выпуску, был оставлен при Академии пенсионером и помощником преподавателя в натуральном классе. Спустя год ему поручили преподавать рисование в младших классах академического училища.
Но не столько блестящий послужной список Шебуева привлекал, сколько его работы. Он исполнил ряд композиций в Казанском соборе, выполнил огромных размеров картину «Петр Великий в сражении при Полтаве», за которую был произведен адъюнкт-профессором исторической живописи, создал дивный плафон в Царскосельском дворце, благодаря которому получил титул придворного живописца.
«Как он сказал? — постарался припомнить Михайлов фразу Шебуева. — Ах да! Я в нем себя молодого увидел!»
— Ну, если так, — он улыбнулся набегающей мысли и не снимая улыбки, постучав по плечу Василия Козьмича, сказал дружелюбно: — Давайте посмотрим рисунок.
* * *
К новому месту жительства Травин привык быстро. Даже и не привыкал — приехал и зажил, словно всегда был здесь, только отлучился ненадолго. Такой была Коломна: вроде бы и часть Санкт-Петербурга, а вроде и провинция, чем-то напоминающая родной Галич. Галич, который выдал ему от имени городской Думы Свидетельство, словно поручившись за него перед столицей.
Вот оно на бумаге за приложенной 23 января 1833 года казенной печатью:
«Дано сие Костромской губернии из Галичской городской Думы Галичскому мещанину Алексею Ивановичу сыну Травина в сходстве присланного в Думу от него, Травина, 31-го декабря 1832 года через почту прошения насчет увольнения его из здешнего в Санкт-Петербургское мещанство… для поступления по ученой части и избрания себе другого рода жизни, по коему с учиненной в сей Думе справки оказалось, что за ним, Травиным, по здешнему обществу в рекрутских и других известных повинностях равно и недоимках не состоит… Он весьма хорошего и честного открову, 32 лет и на увольнение его, Травина, из здешнего в Санкт-Петербургское мещанство или поступление по ученой чести, или избрание другого рода жизни, по сей души препятствующих причин не стоит. Данное общество на таковое увольнение его, Травина, дает явно добровольное свое согласие, о чем и чинило сего января 18 дня свой приговор, с коего и дана ему, Травину, за надлежащими подписями точная копия».
Скоро после переезда на постоянное место жительства в Санкт-Петербург Алексей Иванович все больше и больше влюблялся в необычную архитектуру, напоминающую ему венецианскую. И хоть в Венеции Травин не был, знал о ней по рассказам, здесь, в Коломне, он ясно представлял себе ее умозрительно.
Влажное дыхание морской стихии, незримой, присутствующей за унылыми перспективами, замкнутыми глухими стенами, пьянило его. Сплошные линии фасадов, следующих изгибам каналов, с незначительными колебаниями по высоте разноэтажных зданий и сдержанной пестроте штукатуреных стен создавали бесконечно вибрирующую трепетную картину. Низенькие подворотни, тенистые проходные дворы, возможность перехода через двор, чью-то парадную в следующие двери, на соседний двор, насквозь, к каналу, через улицу, — удивляло и увлекало его таинственностью.
В такой обстановке — столица не столица, провинция не провинция — жили люди, одевавшиеся преимущественно по моде конца прошлого, начала нынешнего века. Здесь редко можно было встретить франта в модном фраке из ткани «в мушку», в высоких черных сапогах с желтыми отворотами или даму в платье из однотонной ткани с богато расшитым античным орнаментом, украшенную огромным количеством драгоценностей. Жители Коломны в большинстве своем одевались скромнее, сохраняя традиционные формы костюмов, платьев с редкими деталями западноевропейской моды.
В Коломне если и покажется карета, то она будет с кем-нибудь из актеров, по обыкновению живущим в этом тихом уголке столицы. Сюда приезжают на житье отставные чиновники, вдовы, небогатые люди, которых тоже редко можно встретить на улицах. Тут доживают свой век старухи, которые молятся, и старухи, которые пьянствуют. И те и другие перебиваются непостижимыми средствами, таская старое белье от Калинкина моста до толкучего рынка. А еще, и это оказалось Травину определяющим в выборе места жительства, чтобы задержаться именно в этой части города, — квартиру в Коломне можно было найти почти задарма: за пять рублей в месяц с кофеем поутру.
Алексей Иванович Травин стал жильцом квартиры 2 дома 33 по Екатерингофскому проспекту. Место примечательное тем, что поблизости, в нескольких шагах от доходного дома, находился Морской собор. Рядом был разбит сквер, и совсем близко до канала, причудливый изгиб которого он мог наблюдать из окна своей квартиры.
Однажды, это было в конце мая 1834 года, следя за неторопливыми движениями строителей, копошившимися на набережной, укладывающими гранитные плиты, он увидел одинокую женскую фигурку. Она была облачена в модное черного цвета платье с объемными и сильно расширенными в верхней части рукавами и широкой юбкой. Девушка застыла возле перил моста и, наклоняясь, неотрывно вглядывалась в медленно текущие воды. Вроде бы обычная картина для К оломны, где проживало много одиноких женщин, обычно гуляющих вдоль каналов, привлекла внимание Травина.
За два года, как он проживал здесь, Алексей Иванович не то что наслушался, но и сам был свидетелем трагических развязок драк, семейных скандалов. На его глазах осенью прошлого года из канала достали утопленницу — молодую девушку. Как узнал он тогда, это был не единственный случай: молодые люди специально приезжали сюда из других частей города, чтобы свести счеты с жизнью.
Травин сразу не понял, какая сила заставила его оторваться от подоконника и броситься из квартиры, не закрыв за собой дверь. О глупости своего поступка Алексей Иванович подумал, оказавшись на мосту рядом с девушкой.
— Мне привиделось… — он тронул ее за плечо.
— Право, вы ошиблись, сударь, — сказала она тихим голосом, на мгновение оторвавшись от водной глади.
— Извините, но мне на самом деле показалось, что вы хотите броситься в воду, — настойчиво продолжил он, почувствовал в ее голосе нотки безразличия, отрешенности.
Над их головами, шумно
