Читаем без скачивания Мое почтение, красотка - Фредерик Дар

Тяжелые болезни лечат сильными лекарствами, и я сую ей под нос мое удостоверение.

Тут она реагирует. Ее манеры дамы-патронессы испаряются и уступают место очень человеческим чувствам: страху и настороженности.

– В... в чем дело? – спрашивает она.

– Предлагаю маленькую сделку, – отвечаю я. – Мне надо побольше разузнать о только что вошедших сюда людях. Вы облегчите мне работу, а в обмен я забуду ваш адрес, сечете?

Она утвердительно кивает.

– Долго сюда ходит эта парочка?

– Пару недель...

– Часто?

– Два-три раза в неделю.

– Вы их знаете?

– Нет. Когда они собираются прийти, месье мне звонит во второй половине дня.

– Они проводят здесь всю ночь?

– Да.

– Ладно, проводите меня в соседнюю с их комнату. Через несколько минут я нахожусь в уютной комнатке, обставленной с большим вкусом. Хозяйка дома указывает мне на картину, изображающую грушу на тарелке.

– За картиной есть дыра, через которую вы сможете наблюдать, – говорит она и отваливает.

Я поднимаю картину и вижу, что стена в этом месте действительно продырявлена. Дырка позволяет охватить взглядом всю комнату.

То, что я вижу, превращает мой спинной мозг в апельсиновый сироп. Красотка Хелена, нисколько не ломаясь, раздевается перед своим партнером, делающим то же самое.

Я своими глазами убеждаюсь, что ее формы полностью соответствуют тому представлению, что я о них составил. Она стройная, гибкая, ее бедра гармонично изгибаются. Короче, чтобы достойно описать ее, нужен талант Пьера Луи.

Боюсь, мои зенки вылезут из орбит и мне придется обращаться к врачу.

Но даже если мне грозит опасность ослепнуть, я не упущу такое зрелище.

Хелена растягивается на спине. Ее кожа белая, как некоторые богемские вазы, груди упругие и просто созданы, чтобы их брали мужские руки. Разметавшиеся волосы окончательно придают ее образу умопомрачительный характер. Я говорю себе, что если еще секунду простою у глазка, то изнасилую остров Сите.

Я опускаю картину и иду к своей машине за оборудованием, которым запасся. Это маленький магнитофон нашего производства, способный работать в любых условиях. Я его подключаю и настраиваю. Теперь надо чем-нибудь прижать аппарат к стене. Беру телефонную книгу и раскрываю ее на середине, чтобы лучше служила подставкой моему магнитофону. Включив запись, я позволяю себе закурить «Голуаз».

Можно немного расслабиться: от меня не ускользнет ни единый вздох малышки Хелены. Мне кажется, эта запись пойдет даже без горчицы. Некоторые любители отдали бы за нее целое состояние!

Я испытываю законную гордость: все-таки не потерял зря время.

Я собираюсь уходить, но мой взгляд – а он всегда на месте – падает на открытую книгу, и на строчке, не закрытой магнитофоном, я читаю: «Гриб», бар, улица Фонтен.

Не знаю, верите ли вы в Деда Мороза. Лично я за четверть часа превращу в паштет любого, кто посмеет мне сказать, что он не существует.

Бар «Гриб»! Гриб!

Как я не подумал об этом раньше?

Как я не понял, что французские слова, произносимые в иностранной речи, обычно являются названиями?

«Гриб», – повторяла по телефону Хелена.

Почему это не может быть баром «Гриб»?

Я решаю сгонять на улицу Фонтен.

Выхожу и тщательно запираю дверь на ключ.

Внизу я говорю мамаше Бордельер:

– Я вернусь попозже. Запрещаю вам заходить в мою комнату или говорить обо мне хоть слово кому бы то ни было. Если не будете держать язык за зубами, я отправлю вас посидеть на нарах на столько, что вы станете спрашивать доброго боженьку, зачем он вам дал ноги.

Затем я лечу на бульвар Батиньоль.

Глава 5

«Гриб» я нахожу без труда. Это обычный ночной бар. Козырек над входной дверью имеет форму шляпки огромного гриба, на вид ядовитого. Перед дверью стоит зазывала – продрогший жалкий тип с двумя сосульками под носом, обещающий проходящим мимо сильные ощущения. Он уверяет, что внутри самые красивые девочки Парижа, нагишом и в цвете... Я делаю вид, что дал себя соблазнить его трепотней, и вхожу в «Гриб».

Заведение не хуже любого другого. Даже привлекательное. Маленькое, уютное, теплое и приветливое. Столы имеют форму гриба, так же как стулья, стаканы и морда бармена.

На крохотной эстраде три девочки, все хореографические таланты которых заключаются в умении вертеть задницей, исполняют классический для таких мест танец.

На всех из одежды только страусиное перышко, чего, на мой взгляд, вполне достаточно. Мне бы даже хотелось, чтобы сквозняк унес и перышко, потому что девочки очень неплохо сложены. Но в этой крысиной норе скорее можно увидеть самку динозавра, чем сквозняк. Я забираюсь на табурет и велю бармену найти самый большой стакан и наполнить его самым лучшим виски. Он все исполняет быстро.

Пока льдинка медленно тает в моем пойле, я охватываю присутствующих профессиональным взглядом. Моей сетчатке не приходится перегреваться! На фронте затишье, как писали в коммюнике генерального штаба в те дни, когда гибла всего тысяча человек. Все парни, сидящие в «Грибе», выглядят нормальными гуляками, пришедшими выложить три «штуки» за бутылку выдохнувшегося шампанского.

Я спрашиваю себя, а на что я, собственно, надеялся. Лучше вернутьс на улицу Курсель, потому что в заведении мамаши Бордельер идет куда более приятное для глаз шоу, чем тут...

Три красотки еще некоторое время вертят своими станками, потом уходят, эффектно качнув перышками.

Пианист – а пианист составляет весь оркестр – играет мелодию, от которой хочется почесаться, после чего выходит безголосая певичка, затянутая в длинное, плотно облегающее платье из белого атласа. Она воет песню, рассказывающую о неприятностях легионера, который из-за своей шлюшки опоздал на вечернюю поверку. Это может выжать слезу даже из кирпича! Все веселятся, за исключением малышки из гардероба, которую шедевр берет за живое. Должно быть, ей в лифчик попал горячий песок.

Я допиваю мой третий стакан виски и собираюсь заказать четвертый, что совершенно логично, но бармена отвлекает телефонный звонок. Он вынимает аппарат из ниши и снимает трубку.

– Алло?

Звучит громкий мужской голос. Гарсон смотрит на клиентов, и его взгляд останавливается на мне.

– Это вас, – говорит он.

– Пардон?

– Вас к телефону...

И кладет трубку мне в руки. Я смотрю на кусок эбонита, как утка на рожок для обуви, и спрашиваю себя, что это такое. Наконец ко мне возвращается моя инициативность и я прижимаю трубку к уху.

Мужской голос, очень густой и серьезный, спрашивает, я ли комиссар Сан-Антонио.

Я отвечаю, что минуту назад готов был в этом присягнуть, но сейчас мое удивление так велико, что я вполне могу быть Реем Вентурой или президентом Аргентины.

Невидимый собеседник смеется.

– Все также остроумны, господин комиссар?

– Все больше и больше, – отвечаю. – Даже продаю хохмы в маленьких пузырьках тем, кто от рождения обделен серыми клеточками.

– Скажите, – продолжает неизвестный, – вам хочется узнать нечто новое по делу Стивенса?

– В общем, да. А у вас что-то есть?

– Я знаю место, где вы это найдете...

– Вы это узнали от вашего пальца?

– Точно.

– Я вас слушаю...

– Вы знаете Лувесьенн?

– Немного. Один мой приятель держит там ресторанчик на берегу Сены.

– При въезде в местечко, на шоссе, есть владение, Которое называется «Вязы».

– Возможно.

– Даже наверняка...

– И что?

– То, что если вы туда съездите, то, возможно, пополните свое образование...

– Вы так считаете?

– Считаю.

– А если это ловушка?

– Слушайте, Сан-Антонио, вы часто видели, чтобы полицейским устраивали ловушки? Вам прекрасно известно, что если кто из ваших и гибнет, то только в открытых перестрелках или из-за непрофессионализма...

– А вы, конечно, призрак Калиостро?

– Скажем просто, что я друг...

– Желающий мне добра?

– Вот именно, желающий вам добра. Он смеется и кладет трубку. Я делаю то же самое.

Расплачиваясь за выпитое, я задаю бармену вопрос, вертящийся у меня на языке:

– Тот, кто звонил, обрисовал меня?

– Да.

– Он вам сказал, что я сижу в баре?

– Да

Я вылетаю на улицу, не дожидаясь сдачи. Если таинственный «друг» мог дать эту деталь, значит, он видел меня на табурете. Выходит, он был где-то поблизости

На улице народу немного... Продолжается дождь... Мостовые и тротуары блестят, а неоновые вывески дрожат в этой сырости, как клубничное желе...

Я ищу вокруг бар. Их там целая куча. Искать телефониста бессмысленно.

Что-то мне подсказывает что есть духу нестись в Лувесьенн. Это «что-то» – старое доброе чутье Сан-Антонио.

В путь!

Я снова еду к Этуаль. Туристы, у которых дома, очевидно, нет глаз, таращатся на Вечный огонь на могиле Неизвестного солдата. Сворачиваю на авеню Гранд-Арме. Мощная «де-сото», раздраженная моей скоростью, пытается меня обогнать. Тогда я чуть нажимаю на газ, и все становится на свои места.