Читаем без скачивания Аккорд. Роман в трех частях - Александр Солин

После этого нам открылась другая сторона любви, или, вернее, ее неожиданное продолжение. Поначалу невинные и смущенные, поцелуи наши становились все более горячими и затяжными. Отдельные части тела, обретавшие вдруг самостоятельность и силу, сигналили нам, что достигли красной черты, и мы переводили дыхание, краснели и отводили глаза, словно растерянные заговорщики, узнавшие истинную цель заговора.

Однажды голубино-сизым апрельским вечером мы остановились у ее дома, и я, зайдясь в пунцовом смущении, сказал: «Нина, я тебя люблю… А ты меня?» Она опустила глаза и тихо откликнулась: «Я тоже…». Я продолжил: «После школы мы поженимся. Хорошо?» «Хорошо…» – так же тихо согласилась она.

Прочное, не допускающее ни малейших сомнений доверие установилось между нами. Нина превратилась в стройную, обворожительную красавицу, неподдельной скромностью лишь усугублявшую свою, прямо таки, роковую привлекательность. Я смотрел на шальных, повизгивающих одноклассниц, и мне хотелось поскорее оказаться рядом с Ниной. При встрече я торопился ее поцеловать, подтверждая тем самым нерушимость моего чувства. В ответ она смущенно улыбалась.

Завершилась выпускная суматоха, и я, явившись к Нине домой, сообщил ее отцу и матери, что намерен жениться на их дочери. Безусловно, что-то подобное они предполагали когда-нибудь услышать, но все-таки не так рано. И мне было отказано. И тогда я объявил своим родителям, что их сын готов стать мужем, а если потребуется, то и отцом. Поднялся большой переполох. Родители встретились, усадили нас рядышком, допросили и, убедившись, что интересные обстоятельства отсутствуют, облегченно вздохнули и разрешили нам пожениться через год. Резоны при этом приводились самые убедительные: Нине надо окончить училище, а мне закрепиться в институте. Другими словами, они не нашли ничего лучше, чем отложить жизнь на потом, поручив ее течение безответственной воле таинственных сил. Я согласился только потому, что дрогнула Нина.

Итак, она продолжила учебу, я поступил в московский институт, и мы стали привыкать к изменившимся обстоятельствам. Мои местечковые горизонты одним махом раздвинулись, открыв мир взрослых соблазнов и удовольствий. Я с ними справился, и летом следующего года вновь потребовал у ее родителей руки их дочери. На этот раз они, повздыхав, согласились. Мы подали заявление, и на сентябрь была назначена свадьба.

Радость моя! Ты помнишь эти солнечные, замирающие, предсвадебные дни и нас, полной грудью вдыхающих их один за другим?! Оба невинные и непорочные, мы мечтали добраться до райских яблок и вкусить запретный плод. Ты помнишь, моя недотрога, цветные подробности брачной ночи и как это было?

Ты отправила меня, изнывающего, в спальную и велела не подглядывать. Потом неслышно вошла, стряхнула с себя в темноте шелковые искры, легла, прижалась ко мне и замерла, словно моля о пощаде. Я обнял тебя, оглушенный и блаженный, и затих, не смея разорвать боязливые оковы и надругаться над твоим стыдом. Так мы лежали, привыкая к новой коже и обмениваясь приступами дрожи, пока ты не откинулась на спину и не потянула меня за собой. И я припал к тебе, и тогда в торжественной тишине легко и просто свершилось великое таинство: мы познали созидательную судорогу любви. Наконец-то мы были изгнаны из рая и отныне принадлежали только самим себе!

Среди наших друзей мы были первыми молодоженами. Нас порицали за поспешность, нам сулили скорое разочарование. Выйти замуж в восемнадцать с половиной лет – это почти нормально, но жениться в этом возрасте – это неслыханная глупость! На что рассчитывает невеста?! О чем думает жених?! «У них, видите ли, любовь!» – усмехались некоторые, произнося «любовь», как «любофь» – с насмешливым «фи». Откуда им было знать, что мы с тобой каждый день разоблачали их любовь – ту, что была до нас, и созидали свою – ту, что невозможно выразить словами, а только музыкой двух трепетных роялей.

Ты слышишь, моя хорошая, певучее трезвучие нашей жизни? Ты блестяще исполнила свою партию и родила мне двух сыновей. Мы столько лет вместе, а ты по-прежнему улыбаешься мне так же смущенно и нежно, как и тридцать с лишним лет назад, когда я впервые тебя увидел. Ты знаешь: я делал все для того, чтобы даже в самые тяжелые времена вы ни в чем не нуждались. За все время я ни разу не сфальшивил и не нарушил стройную гармонию нашей симфонии. Что нам гибель империи и региональные конфликты! Ведь у меня есть ты, а у тебя есть я, и впереди у нас – целая вечность!

Я знаю – где-то на другой планете есть прекрасный, солнечный город. Там живем мы с тобой, там живут наши дети и внуки. Там каждую весну расцветает яблоня, и мы приходим к ней, чтобы любоваться ее свадебным нарядом и друг другом. Нужно лишь в это верить, мое счастье, верить и жить…

Натали

1

Богатство стен и бегство статуй пустой не терпит пьедестал.

Чувства важнее и сильнее разума. Они – наш внутренний океан, они – среда обитания нашей личности. В литературе важны не мысли, не слова, а образы. Только они одни и могут вернуть нас к чувственным вещам, чьи суверенные права узурпированы словами. Образы есть прочные сходни к наитию, а истинная литература – это гипноз. «Когда я скажу «три», вы заплачете. Раз, два…»

Литературе интересны не поступки, а их последствия, не брачная ночь, а заявление о разводе. Взыскательному читателю следует помнить, что дотошность есть беспардонная сестра пытливости, а язвительная проницательность утомительнее навязчивого любопытства. Логика убивает чувства, и поскольку переживания сиюминутны, литература любит невзыскательных и доверчивых. И то сказать: как можно всерьез относиться к тем несуразным переживаниям, которыми бессердечные авторы пытают своих героев? Только приняв их на веру! Скажем откровенно: время изящных сервизов, столового серебра и высоких помыслов прошло. Наступила эпоха иллюстрированных кружек, одноразовой посуды и пошлых пародистов. Но что за дело порхающей над скошенным лугом бабочке до бескрылых энтомологов и их мнения о ней?

С другой стороны, снисходительность мудрее хулы, ибо конец у всех один, а жизнь подобна залу ожидания, где каждый убивает время как может. Мы убиваем время, а время убивает нас. К сему почтительнейше напоминаю, что предмет моего эссе есть некая вещь, условно именуемая «любовь». «What is this thing called love…»

Если в истории с Ниной вы не заметили, как реальность постепенно растворяется в мечтательном вымысле и становится сном, то откроюсь: да, все так и было, но… большей частью без меня. Жизнь предлагает нам свою версию бытия, мы ей – свою, и правила игры у них разные. Согласитесь: между «мать» и «твою мать» есть существенная разница. Именно последнее, коннотативное значение я и употребил, узнав, что отца Нины переводят в Германию. Случилось это накануне девятого класса, в самый разгар наших трогательных и многообещающих отношений. Она уехала, и больше я ее никогда не видел. Проклятая Германия – она убила моего деда и вычеркнула из моей жизни Нину!

Если бы я получил годовую двойку по поведению (поповедение – это что еще за новый предмет?) и по остальным предметам впридачу, я бы переживал куда меньше. Мой чудесный мир разом рухнул, и окрестности его заволокло густой серой пылью на много, как мне казалось, лет вперед. Некие тайные силы, до этого благосклонные ко мне, навсегда подорвали мое к ним доверие, породив заодно вещий страх, который впоследствии исправно поднимал голову в минуты затянувшегося блаженства.

А между тем не было отбоя от претенденток на мое тоскующее сердце.

Стыдно признаться, но я тоже предпринимал попытки к сближению, однако в какой-то момент моя печальная верность Нине превосходила силу нового влечения и словно эластичным канатом возвращала меня к ее незабвенному образу. По ночам мне снились ее лебединые руки, тонкие пальцы и нежные, смущенные черты.

Я вернул себе маску героя, подрисовал на ней улыбку всеохватной иронии и вместе с моими сверстниками с хохотом вступал в большую жизнь, имея чесоточное намерение все в ней поменять. И никто не знал о моей внутренней Волге, по берегу которой я, влюбленный бурлак, тянул баржу моей несчастной любви. Так и дотянул ее до десятого класса, с чем и ушел на каникулы.

В ту пору мне исполнилось шестнадцать, и был я зеленый и невинный, как трехрублевая денежная купюра на складе Госзнака. Мало того что сны мои населяли шустрые Венеры с вполне дееспособными руками, так еще сводили с ума Гошины рассказы о тех неслыханных бесстыдствах, которые ему позволяла Валька и о которых без жаркого, колкого смущения и слушать-то было невозможно!

Однажды в порыве дружеской откровенности он рассказал, как пришел к Вальке в гости, как они сели на диван и занялись тем, чем уже давно занимались, то есть, принялись целоваться. Как он положил руку на ее голое колено, а она – ничего. Он выше – она ничего. И тогда он сначала гладил ее через трусы(!), а затем залез в них рукой(!) и делал там все, что хотел(?)! От этого мокрая Валька стала часто дышать, изгибаться и закатывать глаза, а потом сама запустила руку ему в трусы, и тут он не выдержал и кончил(!!). Ну, чувак, вот это классный кайф, скажу я тебе! Нет, нет, самого главного она ему пока не позволяет, но рано или поздно позволит: куда она денется!