Читаем без скачивания Ты + я - Надежда Нелидова

Но мой угол! Опустевший, с голыми книжными полками и желтым пятном от коврика на стене – и огромный наглый чемодан, вытертый от пыли, выставленный на середину комнаты, Чтобы не видеть его, мы гуськом спускаемся на первый этаж к женатикам, где в коридоре не пройти из-за ванночек, велосипедов, колясок и стиральных машин. Здесь живет Галка. Ее угол также вопиюще опустел полгода назад.

– Но, по крайней мере, – сердится Тося, – она не уехала к черту на кулички. Что тебе стоило выйти замуж за Серегу, по пятам ходил парень. Жили бы рядом, по крайней мере.

Любви нет на свете. Немало женщин однажды приходит к этому выводу. И каждой кажется, что именно она открыла страшную истину.

К таким первооткрывательницам относится Галина соседка Надюша.

– Любви нет, да и не может быть, особенно в наше время».

Галя прибирает в комнате и невнимательно слушает нас. Она в положении, неуклюжа и толста, как медвежонок, и вызывает наше всеобщее умиление. Смуглая Тося курит в форточку. Я и Ляля, забравшись с ногами, уютно расположились на Галиной широкой кровати.

Надюша чистит над тазиком картошку. Она среди нас самая старшая, была замужем. Мы смотрим на нее, как на человека, побывавшего в иных мирах и вернувшегося на грешную землю.

– Он изменил мне, – надломленным голосом, с чувством говорит Надюша. – Потом он ползал за мной на коленях, но я не простила.

– Ну и дура, – роняет Тося.

– Дура. Посмотрю, как запоешь, когда твой будущий муженек налево вильнет…

Тося спокойно пожимает широкими плечами:

– Ничего не запою. Пускай уходит. Лишний раз убедится, что лучше меня в целом свете не найдет. – И удивляется: – Да не до того б ему было, чтоб на чужих баб смотреть. Он бы, бедненький, утром от меня на карачках уползал.

– Фу, Тоська, бесстыдница, прекрати.

– Хватит вам цапаться. Продолжай, Надюша.

Итак, Надюша чистит на холостяцкий ужин картошку и излагает суть своей теории.

Человеческое население Земли огромно. Десятки миллионов мужчин, десятки миллионов женщин. Где-то в той, мужской половине человечества, живет Он. Единственный, ради которого ты создана и который создан для тебя. Возможно, это чукча с Верхней Амги. Не исключено, что ночной певец из итальянской таверны. Вероятность, что ты встретишь его, до смешного мала. Практически ее вообще нет, этой вероятности. Тем более, что у чукчей ты ничего не теряла, а экскурсия в Италию по профсоюзной путевке не светит до пенсии.

– Скорее всего(Надюша сосредоточенно выколупывает глазок из клубня), тебя спросит, который час, молодой человек по имени Толя, с которым вы видитесь на троллейбусной остановке каждое утро. Однажды он подарит тебе три гладиолуса по тридцать копеек штука. Через неделю вы подадите заявление в ЗАГС. Через месяц испытательного срока женитесь. Через три дня разразится первый скандал. Еще через неделю ты начинаешь понимать, что ненавидишь молодого человека по имени Толя, который, увы, уже является твоим мужем.

Все в порядке вещей. Потому что этот самый Толя подходит тебе на жалких два-три процента. Остальные проценты составляют психологическую несовместимость.

Надюша считает, что идеальной парой для нее был бы Володя Тынников из техотдела напротив. Я замечаю, что в этом месте она противоречит сама себе. Ведь по той же теории выходит явный абсурд, что она и единственный в мире Володя Тынников попали почему-то на один завод, на один этаж и в соседние отделы. Надюша резонно отвечает, что это не абсурд, а случайность. Тут с ней не поспоришь. Фатум!

Надюша очень верит в психологическую совместимость и в фатум. Но любовь решительно отвергает.

– Любовь есть, – вступает в разговор Ляля. Она всегда говорит о любви с видом взрослого многоопытного человека. Мы учились с ней в одном техникуме, и я знаю: никто никогда не провожал ее после лекций до дома и не угощал пирожным «трубочка» на переменках.

Как бы там ни было, Ляле предоставляется широкая возможность судить о любви со стороны. А со стороны, как известно, всегда виднее.

– Любовь есть. Миллионы протягивают руки и молят судьбу: «Хотим любить, дай любви». Это называется – стоять по горло в воде и умирать от жажды. Есть притча, в ней человек в морозную ночь сидит с вязанкой дров перед холодной печью и кричит: «Сначала согрей меня, а потом и я накормлю тебя дровами!» Сначала полюби меня, а потом я докажу, как умею любить.

– Лялька права, – закуривая, подтверждает Тося. Она очень хороша собой: статная, голос низкий и чувственный, как у Наны Брегвадзе. Волосы жесткие, иссиня-черные, блестящие и раскачиваются за спиной тяжело, как налитые ртутью.

Был случай, вызывающая Тосина красота послужила причиной бытового скандала.

Напротив нашего общежития находится высотный дом. И вот в один прекрасный день из этого дома является разгневанная гражданка средних лет и в кабинете заведующей орет, что здесь не какая-нибудь улица Красных фонарей, и что она не потерпит у себя под носом откровенного разврата.

Дело заключалось в том, что законный муж этой гражданки каждый вечер подозрительно долго курил на балконе. Гражданка догадалась присмотреться и такооое увидела. В освещенном окне женского общежития напротив было видно, как по комнате расхаживает прекрасно сложенная смуглотелая девица, наша Тоська. Абсолютно голая! Если в это время дверь стучат, она кричит: «Входи, если женского пола. Если мужского, тем более».

Гражданку отпоили валерьянкой. А мы с Лялей, во избежание нарушения общественного порядка, исправно каждый вечер задергиваем шторы.

Тося ищет спутника жизни, От него требуется всего ничего: чтобы он соответствовал ее представлениям об идеальном мужчине. По-видимому, эти представления немного завышены, потому что кандидатов на почетную роль спутника жизни нашей подруги пока не предвидится. Пока.

Девчонки требовательно смотрят на меня: пришел мой черед. Я делаю вид, что сплю, повернувшись лицом к стене – и вспоминаю, вспоминаю.

Наша первая сессия. Январь, мороз – под сорок. Деревья седые, ажурные. Ничего не видно в сухом, обжигающем легкие тумане – прямо как в бане. Пар красивыми кудрявыми клубами вырывается из выхлопных труб автомобилей, из дверей магазинов, у прохожих из ртов, которые они тщательно прикрывают варежками. Люди стремительно бегут по улице.

Мы с Сережкой, взявшись за руки, тоже несемся, как торпеды, глаза у нас слезятся, ресницы слипаются. Мы успеваем заскочить на заднюю площадку автобуса. Здесь тоже холодно, резко пахнет нафталином от шуб. Протискиваемся в салон, дышим тяжело, как лошади, топчем мерзлыми каблуками о пол. Внезапно Сережка, всмотревшись в мое лицо, запрокидывает его, впивается холодными губами…

Вот на Восьмое марта Сережка сделал мне официальное предложение (неофициальные он делал несколько раз на дню) и подарил по этому поводу японского кукленка, привезенного из загранплавания старшим братом. Кукленок был голый, с огромной, сплюснутой, как Земной шар, лысой головой, с кривыми ножками и ручками. Он все не держался на своих полусогнутых ножках, и я усадила его в литровую банку. Такой младенец родится у нас с Сережкой.

Потом кукленок станет орудием мести. Повод для ссоры – ничтожен, стыдно говорить.

Я назло дуюсь и не мирюсь.

Назло, чтобы было больнее, швыряю нашего с Сережкой младенца на пол и топчу его каблуком.

Сережкины глаза: «Если человек способен изменить в малом…»

Уходит.

Назло, чтобы было больнее, ору вслед что-то дикое и бессмысленное.

Хлопает дверь. Все.

Это будет потом.

А пока…

Мама нашла, что кукленок похож на заспиртованного уродца, и сказала, что Сергей мог бы на этот случай подарить что-нибудь посолиднее. В принципе она не была против, чтобы я вышла замуж за Сережу. Когда закончу техникум, естественно.

«Самый близкий человек на свете – это твоя мама. Если мужчина в перспективе не может стать твоим мужем – он для тебя ничто, ноль, существо среднего рода».

Так говорила мама, тактично уведя меня подальше от Сережки на вокзале. Мы вместе уезжали по распределению. Мама ведь не знала, что ровно сутки назад мы с Сережкой прощались и никак не могли проститься в дверях его студенческой комнаты. Счастливый и возбужденный Сережка шептал мне, усталой и тоже счастливой, еще не пришедшей в себя, в промежутках между поцелуями: «Любимая, милая, люблю…».

Я плачу, благо никто не видит моего лица, отвернутого к стене.

Девчонки, не дождавшись от меня путного слова, стрекочут о своем.

– Проживем без любви. Независимые и гордые, – важно кивает Ляля, и очки съезжают от энергичного движения на кончик носа.

Тося подхватывает:

– А то некоторые женщины в куриц превращаются, возясь у плиты да с пеленками.

Ляля толкает локтем Тосю:

– Это, Гал, не о тебе вовсе. Мы так, абстрактно.

Но Галке не до нас.

– Девочки, я не пересолила? Попробуйте с краешка.