ни бега, ни боевой практики. В этот день Бартоло примет участие в действе, что, как утверждал местре Мауро, случается далеко не каждое десятилетие. Лишь тот, чья душа всецело принадлежит искусству, будет отмечен богами. Пусть Бартоло хоть сто раз белый, он любит капоэйру как никто другой, а значит, именно ему предстоит победить в грядущем состязании.
4
Ортега обнаружил своего нового приятеля в небольшой, скромно обставленной квартире, где тот снимал комнату. Доплатив относительно скромную сумму, он получил право подселиться. Фактически, Эрнест попросту привёл Ортегу к себе и оставил ночевать, а наутро представил хозяйке и, в двух словах обо всём договорившись, исчез – его ждали манускрипты вековой давности. Хозяйка, мулатка с волосами, выкрашенными в жёлтый, оранжевый и коричневый цвета, назвалась Алисой Тарсилой Сегалл – и, судя по всему, была ещё молода. Сузив свои тёмные, бархатистые глаза, она критически осмотрела нового жильца.
– Хорошо, живите, – сказала девушка кислым, как позавчерашнее молоко, голосом. – Рио весьма толерантен к геям. За дополнительную плату я буду вам готовить и стирать.
Испанец выпрямился и выставил напоказ своё обручальное кольцо, давая тем самым возможность Алисе Тарсиле изменить мнение о его половой ориентации. Пока та молчала, бегая по нему любопытным взглядом то вверх, то вниз, Хосе, в свою очередь, решил изучить её.
Алиса Тарсила была гораздо ниже его ростом и отличалась крайней худобой – тело её, совершенно плоское, словно его подержали под гидравлическим прессом, напоминало лягушачье. Волосы же, наоборот, были очень длинными: их крашенные в жёлто-оранжевые цвета пряди свисали до середины спины. Кожа, имевшая кремовый оттенок, свидетельствовала о смешанном происхождении от выходцев из Европы и Африки – приблизительно в равной мере.
Мулаты, явление, столь частое в Рио, всё никак не переставали поражать Ортегу. Долгие войны с маврами и сарацинами, несмотря на то, что отгремели пятьсот лет назад, научили испанцев тому, что кое-кто мог бы даже назвать расовой нетерпимостью. Ортега вдруг почувствовал вспышку гнева – девушка почему-то раздражала его, а может, дело было в городе, он не был уверен.
Судя по внешнему виду, Алисе Тарсиле едва исполнилось двадцать, хотя, присмотревшись, он мог бы дать ей и все тридцать, если не более, в зависимости от настроения. С уверенностью можно было заключить, что иного источника дохода, кроме двух мужчин, остановившихся у неё дома, она не имела, а значит, просто оскорбляла постояльца, надеясь возбудить в нём желание. Это был обычный для проститутки номер, и Ортега, краснея и обливаясь потом, понял, что хозяйке он удался. Видимо, бесполезно было и далее демонстрировать Алисе Тарсиле символ супружеской верности, близнец которого находился на противоположном берегу Атлантического океана, украшая белый пухленький пальчик сеньоры Софии Ортега.
Выдохнув сквозь нос то, что самому Хосе показалось раскалённым паром, он приблизился к Алисе Тарсиле и взял её за руки.
– Я не гей, – сказал он уже мягче. Его руки скользнули вдоль её предплечий, а потом, не встречая ни малейшего сопротивления, обвили тонкую талию. Даже сквозь материю Хосе ощущал тепло, исходящее от молодого тела. Их губы соединились, и уже несколько мгновений спустя они разорвали объятия, чтобы раздеться. На эту непродолжительную процедуру ушло гораздо меньше времени, чем на молчаливое рассматривание друг друга, которое и вывело Хосе из себя. Повалив девушку на кровать, он овладел ей; они любили друг друга в течение нескольких часов, сделав лишь короткий перерыв, требовавшийся для того, чтобы Хосе вернул себе растраченную мужскую силу. Наконец, когда Алиса Тарсила взобралась на него и, медленно поводя худым тазом вправо-влево, выдавила из горла мужчины сладостный стон, он вдруг ощутил сильный удар. За первым ударом последовал второй, а за ним – ещё и ещё. Кто-то явно бил в стену с противоположной стороны.
– Не переживай, – Алиса Тарсила положила руку ему на грудь. – Это мой двоюродный брат Мигель, он немного глупый и от этого ревнует.
Хосе тут же вспомнил низкорослого, полного мулата, видимо, сверстника Алисы Тарсилы, которого накануне видел в подъезде в компании пожилой чернокожей женщины. Ещё тогда они показались испанцу подозрительно странными, а парень, чьё одутловатое лицо носило печать ничем не обоснованного тщеславия и высокомерия – явно слабоумным. В это мгновение удары, наносимые в стену, дополнились мычанием, исполненным боли и ненависти. Хосе внезапно сообразил, что безумец бьётся о стену головой, и почувствовал, что страсть оставляет его.
– Я так не могу, – сказал он и оттолкнул от себя Алису Тарсилу. Та упала на спину, запутавшись в собственных длинных волосах. Встав и в недоумении посмотрев на стену, удары в которую так и не прекращались, Хосе покачал головой и пошёл в ванную, чтобы принять душ. Всё закончилось даже хуже, чем начиналось. Мало того, что он изменил жене, так ещё и сделал это с проституткой, которая и сама может быть больна неизвестно чем, и принадлежит к семье, запятнанной вырождением и безумием. Когда девушка попыталась присоединиться к нему, Хосе прогнал её – ту самую, которой только что шептал нежные слова и дарил ласки – и принялся тереть себя мочалкой, словно надеясь стереть что-то, безнадёжно запачкавшее его тело и душу.
Когда он вышел, Алиса Тарсила уже была на кухне; её движения выдавали нервозность. Чувствуя удовлетворение от собственного своеволия, Хосе молча прошёл туда и уселся за крытый цветной клеёнкой деревянный стол. Девушка, хмуро кивнув, накрыла на двоих, и они принялись есть. То была наспех прогретая вчерашняя фарофа – обжаренная мука маниоки.
– Сеньора Паула говорит, это у её сына от маниоки. В клубнях содержится синильная кислота, и, если её не выпаривать, дети болеют.
Хосе уже собирался было согласиться, что Мигель действительно похож на того, кто не ограничивает себя в питании, особенно в плохо пропаренных продуктах из маниоки, но вовремя передумал.
Дождавшись его кивка, подкреплённого неопределённым взмахом чёрных бровей, девушка продолжила рассказ.
– Сеньора Паула всем так говорит, но её никто не слушает, потому что у нас в квартале все едят маниоку, а Мигель – один такой. Все соседи говорят: дело в том, что она родила, когда ей было сорок – причём от пятидесятилетнего сеньора, занимающего высокую должность. Она надеялась так улучшить своё благосостояние, а вместо этого принесла в семью горе.
Хосе сочувственно промычал что-то, продолжая жевать. Он был голоден как волк и искренне надеялся, что на этот раз клубни хорошо пропарили.
– Да на самом деле он мне и не кузен, – Алиса Тарсила прекратила есть, уныло ковыряясь вилкой в еде. – Троюродный племянник или что-то такое,
