Спустя некоторое время после рождения малютки, то есть около 1771 года, сестра моя Ирма, которой было девятнадцать лет, поступила работать в семью Келлер. Госпожа Келлер знала ее ребенком, когда и сама была еще маленькой девочкой. Отец наш иногда работал у господина Аклока, жена и дочь которого принимали большое участие в делах нашей семьи. Расстояние от Граттепанша до Сен-Софлье небольшое, и госпожа Келлер часто встречалась с моей сестрой, целовала ее, делала ей маленькие подарки – словом, выказывала дружбу, за которую сестра впоследствии заплатила ей самой преданностью.
Узнав о смерти наших родителей, оставивших нас почти без всяких средств, госпожа Келлер выписала к себе Ирму, уже нанявшуюся к кому-то в Сен-Софлье. Сестра моя с радостью согласилась на предложение, в чем, конечно, никогда не раскаивалась.
Я уже говорил, что предки господина Келлера были французского происхождения. Расскажу теперь, как это могло быть.
Немногим более ста лет тому назад Келлеры жили во французской части Лотарингии. Они были искусные промышленники, уже тогда обладали довольно солидным состоянием, и, конечно, дела их продолжали бы процветать, если бы не важное событие, изменившее всю будущность нескольких тысяч самых трудолюбивых семейств Франции.
Келлеры были протестанты, серьезно преданные своей религии, от которой не отказались бы ни за какие блага мира, что и доказали после отмены в 1865 году нантского эдикта. Им, в числе многих других, предоставлялось или покинуть страну, или отказаться от веры; причем они, как многие другие, предпочли изгнание.
Промышленники, ремесленники, всякого рода рабочие покинули Францию, чтобы искать счастья в Англии, Нидерландах, Швейцарии, Германии. Особенно радушно были они приняты курфюрстом Пруссии и Потсдама в Берлине, Магдебурге, Бат-тене и Франкфурте-на-Одере.
Между прочим, как мне говорили, выходцы из Франции в числе двадцати пяти тысяч человек основали цветущие колонии Штетина и Потсдама.
Келлеры, вынужденные очень невыгодно продать свои торговые дела, покинули Лотарингию, разумеется не теряя надежды когда-нибудь вернуться.
Да, надеешься вернуться на родину, когда позволят обстоятельства, а пока устраиваешься за границей, где устанавливаются новые отношения, создаются новые интересы. Годы проходят, и в конце концов изгнанники так и остаются жить на чужбине, к большому ущербу для Франции.
В то время Пруссия, ставшая королевством только в 1701 году, владела на Рейне лишь герцогством Клевским, графством Ла-Марк и частью Гельдерна.
В этой последней провинции, почти на границе Нидерландов, и приютилось семейство Келлер. Здесь они создали ремесленные учреждения, возобновили свои торговые операции, прерванные несправедливой и печальной отменой эдикта Генриха IV. Из поколения в поколение создавались новые отношения, заключались даже браки с новыми соотечественниками, семьи перемешались между собой, так что прежние французы мало-помалу обратились в немецких подданных.
Около 1760 года один из Келлеров покинул Гельдерн, чтобы обосноваться в маленьком городке Бельцингене, в центре Верхне-Саксонского округа, занимавшего часть Пруссии. Дела этого Келлера пошли хорошо, что дало ему возможность предоставить своей жене, урожденной Аклок, довольство, которого она не могла иметь в Сен-Софлье. В Бельцингене у нее родился сын, по отцу пруссак, по матери француз.
В душе он тоже был французом, говорю я с волнением, заставляющим биться мое сердце; он был истым французом, этот юноша, в котором воскресла душа его матери. Госпожа Келлер сама кормила его; первый детский лепет его был по-французски, и прежде всего услышал он и узнал наш родной язык, бывший обиходным языком в доме, хотя госпожа Келлер и моя сестра Ирма вскоре научились говорить по-немецки.
Итак, детство маленького Жана баюкали песни нашей родины, чему его отец не только никогда не противился, но даже поощрял. Не был ли этот лотарингский, чисто французский язык, на чистоту которого не повлияло соседство немецкой границы языком его предков?
Госпожа Келлер кормила сына не только своим молоком, но и своими идеями во всем, что касалось Франции. Она глубоко любила родину и никогда не теряла надежды вернуться когда-нибудь во Францию, не скрывая, каким счастьем было бы для нее снова увидеть родную Пикардию. Господин Келлер ничего не имел против этого и, разумеется, устроив себе состояние, охотно покинул бы Германию, чтобы поселиться на родине жены. Ему надо было еще несколько лет поработать, чтобы вполне обеспечить положение жены и сына, но, к несчастью, год и три месяца тому назад его поразила смерть.
Все это мне рассказала сестра, пока мы ехали в Бельцинген. Прежде всего эта неожиданная смерть задержала возвращение семьи Келлер во Францию, что повлекло за собой много других несчастий.
Смерть унесла господина Келлера в то время, как он вел большой процесс с прусским правительством.
Прослужив в течение двух лет правительственным подрядчиком, он вложил в это дело не только свое состояние, но и вверенные ему другими лицами деньги. Первой полученной им прибылью он имел возможность удовлетворить своих пайщиков, но никак не мог получить с правительства следуемые ему за эту операцию деньги, в которых заключалось почти все его состояние. Все не могли покончить с вычислением этой суммы. К Келлеру придирались, делали ему всяческие затруднения, так что он должен был, в конце концов, обратиться к берлинским судьям.
Процесс затягивался. Впрочем, как известно, во всех государствах плохо приходится тем, кто ведет тяжбу с правительством. Берлинские судьи выказывали слишком явное недоброжелательство. Между тем Келлер, будучи честным человеком, выполнил свои обязательства вполне добросовестно. Вопрос касался двадцати тысяч флоринов, что было состоянием по тому времени, – и проиграть этот процесс было бы для Келлера равносильно разорению.
Повторяю: не будь этой задержки, дела в Бельцингене были бы, может быть, улажены, что со смерти мужа было целью госпожи Келлер, горевшей весьма понятным желанием вернуться во Францию.
Вот все, что рассказала мне сестра. Что же касается положения Ирмы в доме Келлера, то оно было совершенно ясно. Ирма воспитывала ребенка почти со дня рождения, помогая матери своими заботами и любя мальчика настоящей материнской любовью, так что в доме на нее смотрели не как на прислугу, а как на простого и скромного друга.
С ней обращались как с членом семьи, безгранично преданным этим хорошим людям. Если Келлеры покинут Германию, уехать с ними будет для нее большой радостью, – если же они останутся в Бельцингене, она останется с ними.
