странно. Любой коммунист знает, почему происходят революции и знает, что нельзя победить народ, которым руководит коммунистическая партия. При чем тут Троцкий? Если уж говорить начистоту, то его роль в революции и Гражданской войне была совсем не такой, как он расписывает. То, что в Троцком нет ни капли скромности давно было известно. Впоследствии выяснилось, что у него и совести тоже нет ни капли.
Троцкий не только сам превозносил свои заслуги, но и вынуждал к этому других. Он имел привычку окружать себя подхалимами, которые всячески его восхваляли. Но одними только подхалимами дело не заканчивалось. Троцкий умел произвести впечатление на окружающих. Он умен, язык у него хорошо подвешен, а главное – он умеет располагать к себе людей, если ему это надо. Так, например, в 1918 году он «очаровал» товарища Рида.[10] Познакомившись с Ридом и узнав, что тот собирается написать книгу о Революции, Троцкий выразил желание помочь ему. Рид, конечно же, согласился, потому что ему был нужен консультант. Американцу, пускай и передовых взглядов, трудно было разобраться в нашей обстановке. А тут – сам председатель Петросовета[11] предлагает помощь! Троцкий «помог», так запудрил мозги доверчивому американскому журналисту, что тот в своей книге упоминал его чаще, чем Ильича! Мы, участники революционных событий, читали и только диву давались – что же такое написал американец? На первый взгляд, написал он чистую правду, но на самом деле – нет. Однобокая у него получилась правда, неполная, а такая правда в сто раз хуже откровенной лжи. Прочтут наши потомки «10 дней» и скажут – ага, революцию сделали Ленин и Троцкий. А Свердлов?[12] А Сталин? А Ногин,[13] который руководил революционными массами в Москве? А другие товарищи? Троцкий очень любил ссылаться на слова Ильича, который высоко оценил «10 дней».[14] Да, так оно и было. Ильича очень обрадовал тот факт, что иностранный коммунист написал книгу о Революции. Приехал честный человек из Америки, стал свидетелем великих событий и рассказал о них всему миру. Но если бы Рид был бы жив, Ленин непременно сделал бы несколько критических замечаний. Указал бы на ошибки и потребовал бы их исправить.
Вскоре после того, как воспоминания Троцкого были опубликованы, мне было поручено сделать об этом доклад на партсобрании (закрытом)[15] в Эрмитаже. Готовя доклад я внимательно ознакомился с творением Троцкого. Прочел от корки до корки и затем еще перечитал отдельные места, делая выписки. Одну, касающуюся разногласий по военному вопросу, я хочу привести здесь. Троцкий пишет: «Сталин пугал Ленина с юга гибельным характером военного руководства. „Весь вопрос теперь в том, – писал он, – чтобы ЦК нашел в себе мужество сделать соответствующие выводы. Хватит ли у ЦК характера, выдержки?“ Смысл этих строк совершенно ясен. Тон их свидетельствует о том, что Сталин поднимал вопрос не раз и не раз же наталкивался на отпор Ленина. Тогда я об этом не знал. Но я чувствовал какую-то вязкую интригу. Не имея ни времени, ни желания разбираться в ней, я, чтоб разрубить узел, предложил Центральному Комитету свою отставку, 5-го июля ЦК ответил следующим постановлением:
„Орг. и Полит. Бюро ЦК, рассмотрев заявление т. Троцкого и всесторонне обсудив это заявление, пришли к единогласному выводу, что принять отставки т. Троцкого и удовлетворить его ходатайство они абсолютно не в состоянии. Орг. и Полит. Бюро ЦК сделают все от них зависящее, чтобы сделать наиболее удобной для т. Троцкого и наиболее плодотворной для Республики ту работу на южном фронте, самом трудном, самом опасном и самом важном в настоящее время, которую избрал сам т. Троцкий. В своих званиях Наркомвоена и Предреввоенсовета т. Троцкий вполне может действовать и как член Реввоенсовета южфронта с тем Комфронтом, коего он сам наметил, а ЦК утвердил. Орг. и Полит. Бюро ЦК предоставляют т. Троцкому полную возможность всеми средствами добиваться того, что он считает исправлением линии в военном вопросе, и, если он пожелает, постараться ускорить съезд партии. Ленин, Каменев, Крестинский, Калинин, Серебряков, Сталин, Стасова“.
На этом постановлении имеется и подпись Сталина. Ведя интригу за кулисами и обвиняя Ленина в отсутствии мужества и выдержки, Сталин не решался, однако, открыто противопоставить себя Центральному Комитету…»
Ведя интригу за кулисами?! Обвиняя Ленина в отсутствии мужества и выдержки?! Не решался открыто противопоставить себя Центральному Комитету?! Эти слова могут показаться бредом сумасшедшего, но на самом деле это ложь, циничная и расчетливая ложь. В отличие от Троцкого, Сталин никогда не противопоставлял себя ЦК, ведь это означало бы противопоставить себя партии. Противопоставлением себя ЦК, партии и т. п. занимался Троцкий. А теперь у него хватает нахальства для того, чтобы валить с больной головы на здоровую, приписывать Сталину свои недостатки.
Я думаю, что недостаточно будет сказать, что Троцкий врет как сивый мерин. Партия и революционная работа научили меня обосновывать каждую фразу. Большевики слов на ветер не бросают и попусту не говорят. Я считаю, что нужно рассказать правду, так, как оно было на самом деле. Это мой долг коммуниста, мой долг перед партией и народом, перед грядущими поколениями. Если каждый, кому есть что сказать, скажет, то ложь Троцкого и ему подобных будет смыта могучим потоком правды.
Я никогда не хотел стать военным. В царское время офицеры в большинстве своем были верными слугами престола, оплотом самодержавия. Я же с гимназических лет был социалистом. В партию, которая тогда еще не делилась на большевиков и меньшевиков, я вступил в 1901 году, когда мне было 17 лет. Я мечтал стать учителем, но жизнь распорядилась иначе. В 1915 году по приказу партийного комитета я поступил в школу прапорщиков. Окончил ее, отбыл на фронт и до 1917 года вел работу среди солдат и части офицеров. Кадровые офицеры поголовно были монархистами, но среди призванных из запаса попадалось много честных, думающих людей. Изучив в школе теорию военного дела, я подкрепил ее практикой. Два года в окопах – хорошая школа. Военное дело увлекло меня. Такой уж у меня характер – если уж берусь за что-то, то стремлюсь изучить все досконально. К 1917 году я уже неплохо разбирался в тактике. Я видел, что дело идет к революции и понимал, что за счастливое будущее придется повоевать. Поэтому я усердно вникал во все тонкости военного дела. Мое старание было «вознаграждено» – на фронте я дослужился до штабс-капитана. Звания не имели для меня никакой ценности, кроме той, что они облегчали революционную работу и давали некоторую свободу в передвижении и выполнении
