Она не протянула руку к предложенному кубку. Еще рано. Она — дочь Гибора де Барбентайна, графа Арбоннского, правителя этой страны.
— Ты доверил жизнь своего кузена меткости моей руки? — спросила она. — И свою собственную? Неоправданное доверие, наверняка. Я могла ранить тебя так же легко, как и его.
Выражение его лица изменилось.
— Ты меня действительно ранила, Аэлис. На празднике зимнего солнцестояния. Боюсь, эта рана останется со мной на всю жизнь. — В его голосе прозвучала мрачная нотка, резко контрастирующая с тем, что произошло раньше. — Ты и правда мною недовольна? Разве ты не знаешь, какой властью надо мной обладаешь? — Своими голубыми глазами он смотрел прямо в ее глаза простодушно, ясно, как ребенок. Эти слова и голос были бальзамом и музыкой для ее иссушенной души.
Аэлис взяла вино. При этом их пальцы соприкоснулись. Но он не сделал ей навстречу ни шага. Она отпила глоток вина, и он сделал то же самое, молча. Это было вино Талаира, разумеется, из семейных виноградников на восточном берегу озера.
В конце концов она улыбнулась, избавив его пока от дальнейшего допроса. Опустилась на одну из скамей, стоящих в хижине. Он сел на маленький деревянный табурет и наклонился вперед, к ней, держа кубок двумя руками в длинных пальцах музыканта. У дальней стены стояла кровать; Аэлис остро чувствовала ее присутствие с той минуты, как вошла в хижину, и еще понимала, что вряд ли угольщик завел себе настоящую кровать.
Уртэ де Мираваль теперь уже, должно быть, далеко, в своем любимом лесу, нахлестывает коней и собак в погоне за кабаном или оленем. Косые солнечные лучи падали на пол через восточное окно, заливали благословенным светом кровать. Она заметила, как взгляд Бертрана вслед за ее взглядом обратился к кровати. А потом он отвел взгляд.
И в это мгновение она осознала, сделала внезапное открытие, что он вовсе не так уверен в себе, как кажется. Что, возможно, правда то, что он только что сказал, о чем так часто пелось в песнях трубадуров: ей, знатной женщине, давно желанной, принадлежала истинная власть над его душой. «Даже песня озерных птиц…»
— Что будет с Арианой и коранами? — спросила Аэлис, чувствуя, как грозит подействовать на нее неразбавленное вино и волнение. Его волосы растрепались под маской, а гладко выбритое лицо выглядело умным и немного дерзким. Какими бы ни были правила вежливой игры, этим человеком нелегко и не всегда возможно будет управлять. Она поняла это с самого начала…
Словно в подтверждение этого, он высоко поднял брови, снова собранный и спокойный.
— Они вскоре продолжат путь к Талаиру. Мои люди уже сняли свои маски и назвали себя. Мы привезли вина и еды для завтрака на траве. Рамир был среди них, ты его не узнала? У него с собой лютня, а я на прошлой неделе написал балладу о разыгранной у арки эскападе. Мои родители не одобрят этого, и твой муж, насколько я понимаю, тоже, но никто не пострадал, кроме раненого тобой Валери, и никто не сможет вообразить или предположить, что я мог нанести ущерб тебе или твоей чести. Мы расскажем Арбонне историю, которая повергнет всех в шок на месяц или около того, не больше. Все это я тщательно продумал, — сказал он. Она уловила в его голосе нотку гордости.
— Очевидно, — пробормотала Аэлис. «Месяц или около того, не больше? Не так быстро, сударь». Она пыталась сообразить, как поступила бы на ее месте мать. — Как ты уговорил Бретта в Миравале вам помочь? — Она старалась потянуть время.
Он улыбнулся:
— Мы с Бреттом де Боксом росли вместе. И вместе участвовали в различных… приключениях. Я подумал, что ему можно доверять, что он поможет мне в…
— В еще одном приключении? — Теперь она видела выход. Она встала. Кажется, ей нет нужды думать о матери. Она точно знала, что делать. О чем она мечтала во время долгих ночей только что ушедшей зимы. — В несложном деле с еще одной песней для таверны?
Он тоже встал, неловко, пролив вино. Поставил кубок на стол, и она заметила, что его рука дрожит.
— Аэлис, — произнес он тихим голосом, — то, о чем я писал прошлой зимой, — правда. Никогда нельзя себя недооценивать. Ни со мной, ни с одним из живущих людей. Это не приключение. Я боюсь… — Он заколебался, потом продолжал: — Я очень боюсь, что это осуществление самого заветного желания моей души.
— Что именно? — спросила тогда Аэлис, заставляя себя оставаться спокойной несмотря на то, как повлияли на нее эти слова. — Выпить вместе со мной бокал вина? Как это тонко. Какое скромное желание у твоей души!
Он изумленно заморгал, но потом взгляд его изменился, загорелся, а на лице появилось такое выражение, что у нее подогнулись колени. Она постаралась не подать виду. Но он быстро понял значение ее слов, слишком быстро. Она вдруг перестала чувствовать себя столь уверенно. И пожалела, что ей некуда поставить свой бокал с вином. Вместо этого она залпом осушила его и уронила кубок на пол, устланный тростником. Она не привыкла к неразбавленному вину, не привыкла оставаться совсем одна наедине с таким мужчиной, как он.
Глубоко вздохнув, чтобы унять биение сердца, Аэлис сказала:
— Мы не дети и не простые жители этой страны, и я могу выпить чашу вина в компании множества других мужчин. — Она удерживала его взгляд, заставляла его смотреть прямо в свои темные глаза. Она сглотнула и четко произнесла: — Мы сегодня должны зачать ребенка, ты и я.
И смотрела на Бертрана де Талаира, от лица которого отхлынула вся кровь. «Теперь он боится», — подумала она. Боится ее, того, что она собой представляет, быстроты и неведомой глубины происходящего.
— Аэлис, — начал он, явно стараясь вернуть себе самообладание, — любой ребенок, которого ты произведешь на свет, будучи герцогиней Мирвальской и дочерью своего отца…
Тут он остановился. Остановился потому, что она подняла руки, когда он начал говорить, и теперь осторожными, медленными движениями распускала волосы.
Бертран умолк, желание, и изумление, и понимание всех последствий отражались на его лице. Он был слишком умным человеком, несмотря на молодость; он мог еще и сейчас отступить, взвесив последствия. Она вытащила последнюю шпильку из слоновой кости и встряхнула головой, позволив водопаду волос струиться вниз по спине. «Открытое пробуждение желания». Так пели все поэты.
Стоящий перед ней поэт, чье происхождение было почти таким же гордым, как и ее собственное, сказал с легким отчаянием в голосе:
— Ребенок. Ты уверена? Откуда ты знаешь, что сегодня, сейчас, что мы…
Тогда Аэлис де Мираваль, дочь графа Арбоннского, улыбнулась древней улыбкой богини женщин, сосредоточенных на собственных тайнах.
— Эн Бертран, я провела два года на острове Риан в море. Там у нас не слишком много магии, но где ей и проявиться, как не в подобных делах?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
