Назавтра Луи де Монтеспан оказался в тюремной камере Фор-Л'Эвека. Устроенный им скандал наделал столько шума, что король разгневался. Но, проявляя странную стыдливость, полиция обвинила маркиза лишь в «неодобрении назначения господина де Монтозье на пост воспитателя дофина». Курам на смех.
Но, как бы там ни было, холодная и сырая тюрьма нимало не умерила пыла Монтеспана. Едва за ним с грохотом захлопнулись двери камеры, он принялся кричать во все горло, что никому не удастся таким образом заставить его остановиться. Он будет намерен и дальше, невзирая ни на что, защищать свою честь обманутого и оскорбленного мужа до тех пор, пока справедливость наконец не будет восстановлена. Он так орал, что пришлось призвать его дядю, архиепископа Санса, для того, чтобы тот хоть немного успокоил бунтовщика.
– Разве я не предупреждал вас о том, что, действуя подобным образом, вы прикладываете усилия лишь к тому, чтобы оказаться за решеткой? – упрекнул племянника священнослужитель.
– Да хоть бы мне даже и голову отрубили! Нет уж, дядюшка! Скажите, что в этой печальной истории делать со священной клятвой, которую мы с Атенаис произнесли перед алтарем? Закон божий гласит: «Не разделяй того, что Мною соединено». А как, по-вашему, поступает король?
– Король не прав, Луи, но все-таки вам не следовало устраивать столько шума. Над вами же смеются…
– Смеются надо мной? Ну и пусть! Я сам над собой смеюсь! Я смешон! Этого не скроешь. Ну, подумайте только! Муж, который любит свою жену и хочет, чтобы ему ее вернули! Для нашего времени не придумать более комической фигуры!.. Но даже у подножия эшафота я буду требовать того же. Пусть веселится весь Париж. Я не понимаю, как она могла до такой степени перемениться. Она забыла даже о том, что у нас двое детей!
Голос маркиза стал сумрачным, как вечерний свет, проникавший в камеру. Башенные часы Сен-Жермен-л'Оксерруа пробили восемь раз. Архиепископ встал и положил руку на плечо племянника, желая хоть немного успокоить его.
– Именно о ваших детях вам и следует в первую очередь подумать, Луи! О них и об их будущем, раз уж мать не хочет об этом позаботиться. Вы совсем не богаты… Если вы пообещаете мне вести себя спокойнее, я дам вам слово, что снова повидаюсь с вашей женой, пусть даже и ценой скандала. Она проявляет неописуемые эгоизм и жестокость. Пора ей услышать правду о себе самой.
Монтеспан быстро схватил руку священника и поцеловал ее.
– Спасибо, дядюшка, – с неожиданным смирением сказал он. – Если она выслушает вас, если вам удастся возвратить ее мне, знайте, что вы вернете мне больше чем жизнь! Я буду с нетерпением ждать результатов вашего посольства.
…Правду сказать, архиепископ Санса был не единственным, кого волновала судьба Монтеспана. Великая Мадемуазель также не забыла узника, и ее доброе сердце трепетало, когда она думала о его печальной участи.
Двор в то время перебрался в Шамбор, чтобы поохотиться. Наступило 4 октября. Лес был золотисто-рыжим, совсем как шевелюра новой королевской фаворитки. Все дни проходили в погоне за оленем или кабаном, по ночам устраивались самые разнообразные празднества, на которых прекрасная маркиза де Монтеспан, по всеобщему признанию, была некоронованной королевой. С тех пор как Луи заперли в Фор-л'Эвеке, ей стало куда легче дышать.
Мадемуазель с ее добрыми намерениями свалилась ей на голову, как камень в болото, испортив всякую радость. Вечером 4 октября принцесса явилась в апартаменты маркизы, где та наряжалась к очередному балу, и, не выбирая слов, объявила фаворитке, что ее нынешнее поведение более чем скандально. Было бы неплохо, вместо того чтобы танцевать с королем на балу, хоть на минуту вспомнить о муже, томящемся по ее вине в темнице. Естественно, подобная откровенность вовсе не доставила удовольствия любовнице Людовика XIV.
– Вашему Высочеству угодно дать мне понять, что я должна добиваться его освобождения? Но ведь я только-только вздохнула свободно!
– О! Мне это представляется совершенно естественным! В конце концов… Или, вернее, прежде всего, Луи остается вашим супругом, дорогая моя! Я знаю многих, кому очень не нравится его заточение. Церкви, например, и среди других – архиепископу Санса…
– Ах, этому!.. – пренебрежительно промолвила маркиза.
– Он ваш дядя по свойству, и он – князь церкви. Если он обратится в Рим с просьбой оценить ваше поведение, то… я в общем-то и не знаю, как тогда поступит мой кузен. Вспомните, что он – и это главное! – прежде всего Всехристианнейший король…
Тут было над чем подумать. Госпожа де Монтеспан была так пламенно влюблена в короля, или, что вернее, так ценила тот триумф, которого достигла благодаря его любви к ней, что совсем позабыла о муже. А ведь с какой нежностью еще недавно относилась она к бедняге Луи, которого теперь ей казалось таким удобным и уместным держать в темнице. Тем не менее, казалось, ее убедили доводы, высказанные Мадемуазель.
– Ну, хорошо. Скоро я увижусь с королем и…
– Не «скоро», а сейчас же! Вот он идет сюда… – ответила Мадемуазель.
Маркиза послушно направилась к королю, который в это время входил в ее апартаменты, окруженный блестящей компанией придворных в охотничьих костюмах. В тот же вечер приказ об освобождении маркиза де Монтеспана был отправлен в Париж, но… Но за ним тут же последовал новый приказ. На этот раз гласивший, что нежеланный муж обязан покинуть столицу в двадцать четыре часа и перебраться в одно из своих поместий в Гиени с официальным запретом выезжать оттуда вплоть до специального королевского разрешения. Монтеспан перестал быть узником, он превратился в изгнанника. Скандал не утихал по-прежнему.
Несколько дней спустя двор вернулся на место, и на следующее же утро после этого архиепископ Санса нанес визит королевской фаворитке. Чтобы его пропустили беспрепятственно, он надел парадный костюм придворного, который, впрочем, только добавил ему особой величественности. Вокруг Атенаис толпились ловцы удачи, но все почтительно расступились, давая проход князю церкви. Мужчины кланялись, дамы приседали в реверансе.
– Мадам, – громко произнес прелат, – мне нужно поговорить с вами о вещах, имеющих прямое отношение к спасению вашей души. Я должен потребовать у вас отчета о том недостойном отношении, которому подвергается мой племянник, маркиз де Монтеспан, чье имя, как мне кажется, вы до сих пор носите.
Мертвая тишина воцарилась после этих слов. Придворные затаили дыхание. Маркиза побледнела.
– Если бы ваш племянник вел себя благоразумнее, отношение к нему было бы иным, – дерзко ответила она.
– Не вам рассуждать о благоразумии, мадам. Ваша жизнь представляет собой непрекращающийся скандал, и вы бесстыдно стараетесь выставить эту свою непристойную жизнь напоказ, не стесняясь никого.
