Читаем без скачивания Дхарма в аду - Флит Моул

К тому же меня, в то время мучили ночные кошмары. Из всех рассказов моих сокамерников, которые уже раньше отбывали срок, и всех фильмов про заключённых, что я видел сам, мой ум, казалось, впитал всё самое мрачное. Мне снились резня, изнасилования, бандитские разборки, стрельба и даже ситуации, когда ради выживания нужно было кого-нибудь убивать.

С этого момента – когда я выяснил, что моя воля ничто против реальности – и началось моё тюремное образование. Это были первые неуверенные шаги к тому, чтобы отказаться от идеи, что я знаю, как всё устроено. Мне было необходимо научиться жить в мире, где я лишён особого положения белого человека, принадлежащего к определённому классу общества, которое играет такое большое значение на воле. Без сомнения, моим наихудшим кошмаром была мысль о том, что я стану жертвой – подвергнусь насилию, в результате которого потеряю достоинство, а может быть и жизнь. В глубине души я знал, что определённым ситуациям я не позволю случиться ни за что на свете – схвачусь не на жизнь а на смерть – но я не был уверен, где именно провести черту, в какой именно момент становится некуда отступать. В то время я ещё не осознавал, что меня ждёт путь, на котором моё понимание будет углубляться постепенно – шаг за шагом, – и по которому мне придётся идти в течение всего срока заключения.

Я рассказал эту историю о столкновении с сокамерниками одному из своих учителей – Осэлу Тензину (ученику Чогьяма Трунгпы), когда он навещал меня в федеральной тюрьме несколькими годами позже. Я сказал, что в конце концов я уступил и в результате завёл друзей – мои сокамерники приняли меня как своего. Мой рассказ напомнил ему историю, случившуюся с легендарным тибетским йогином Миларепой. В пещеру, где он медитировал, ворвались демоны, и какие бы ухищрения он ни использовал, он никак не мог их оттуда выгнать. Он, конечно, не имел ввиду, что мои сокамерники были демонами, а я выполнял те же практики, что и Миларепа. Дело было в том, что непреодолимое упорство моих сокамерников не оставило мне возможности юлить и притворяться. Миларепа в какой-то момент прекратил сопротивление и подружился с демонами, начав относиться к ним как к гостям. Я тоже научился не сопротивляться – я наладил отношения с сокамерниками и примирился со своей ситуацией, хотя в моём случае, скорее, мне пришлось научиться вести себя как подобает благодарному гостю.

По прошествии семи месяцев в окружной тюрьме я получил тридцать лет без права условно-досрочного освобождения. Меня перевезли в федеральную тюремную больницу штата Миссури. После блока окружной тюрьмы, где жили десять человек, мне предстояло существовать в исправительном учреждении, в котором находились тысяча триста заключённых. Это было некоторое облегчение, но одновременно я чувствовал и страх оказаться в ситуации ещё большего хаоса. В этом учреждении, где проходили курс лечения тысяча пациентов (шестьсот из них страдали от обычных болезней, а четыреста от психических) насчитывалось (включая и меня самого) около трёхсот человек персонала – кухня, административный блок, жилищно-коммунальное хозяйство, техническое обслуживание.

По прошествии недели, когда я уже немного освоился на новом месте, я пришёл к выводу, что попал в мир, где царило просто невыносимое страдание. Я увидел людей, чьи тела разрушали СПИД и рак; частично и полностью парализованных инвалидов в креслах-каталках; слепых, пробирающихся по коридорам больницы на ощупь. Я увидел людей с серьёзными психическими отклонениями, которые вечно что-то бормотали себе под нос. Они отличались от других больных отсутствующим взглядом и шаркающей походкой – так на них действовали психотропные средства, «медикаментозная смирительная рубашка», которые позволяли держать их под контролем, но были почти бесполезны для лечения. Однако мне ещё только предстояло побывать в закрытых отделениях больницы, где содержались больные с психическими отклонениями – в печально известном десятиэтажном здании, о котором писал в своей книге «В пасти зверя» Джек Эббот[9].

Немало лет ушло у меня на то, чтобы привыкнуть к этому гиблому месту, где обитал целый пантеон злонамеренных духов, веталов, ракшасов и других подобных демонов, которые бы дали фору любым чудищам из индийского фольклора. И далеко не все они были заключёнными. Некоторые из самых пугающих обитателей этого гиблого места – как страдающие от неприятностей сами, так и чинящие их другим – носили форму надзирателей. Пока я преподавал в тюремной школе (это было моей ежедневной работой более тринадцати лет), я помогал ожесточённым и озлобленным людям (которые только сильнее злились от того, что их насильно заставляют учиться в школе) научиться читать и сдать тест на соответствие уровню программы средней школы или закончить курс заочного обучения для поступления в колледж. Среди моих «учеников» были члены городских банд – азиаты, афроамериканцы, латиноамериканцы и мексиканские фермеры, попавшиеся на сбыте наркотиков или нарушившие эмиграционное законодательство. Я учил даже пациентов с психическими расстройствами в те дни, когда они чувствовали себя получше, но позже какой-нибудь тюремный психиатр обязательно снова пичкал их лекарствами, и на этом весь процесс обучения заканчивался.

Находясь в этом аду непрекращающейся боли, ненависти, ожесточения, тоски и горя, я изо всех сил пытался держать своё сердце открытым. Я понимал, что в этом мне могут помочь только изучение Дхармы и духовная практика, и я с энтузиазмом принялся за работу.

В самом начале моего заключения я стал принимать участие в программе социального активиста Берни Глассмана, западного мастера дзен, прошедшего традиционное обучение. Он прилагал усилия для того, чтобы облегчить страдания самых бедных слоёв населения и бездомных. Он разработал новую стратегию решения казалось бы нерешаемых социальных проблем, которая заключалась в более целостном подходе к развитию общества. В 1994 году я начал своё обучение у Роси Глассмана или у Берни, как он предпочитает, чтобы его называли сейчас. В результате я получил посвящение в сан священника-миротворца дзен. Церемония проходила в тюремной часовне в присутствии самого Роси и его жены Сенсея Джишу.

Берни и Джишу основали «Орден миротворцев дзен» и «Общину миротворцев» – организации, которые использовали для обучения и практики метод погружения. Они организовывали ретриты прямо на улице. Также они устраивали ежегодный «Ретрит сочувственного понимания», который проходил в Аушвиц-Биркенау – крупнейшем нацистском концентрационном лагере. Подобные ретриты представляли собой путешествие в гиблые земли, где мгновенно исчезали все ориентиры, и участники погружались в глубины незнания. «Незнание» – это первый принцип, который общество миротворцев использует в своей работе – социально-ориентированной активности, основанной на духовности (два других принципа это «Сочувственное понимание» и «Любящее деяние»).

Отбыв свой срок в 1999, я понял, что меня неумолимо тянет самому попробовать этот метод погружения. Я принимал участие в ретритах Берни в Нью-Йорке и сам ежегодно проводил подобные ретриты в Денвере. Я побывал в лагере Аушвиц-Биркенау и провёл там некоторое время, сидя между двумя железнодорожными линиями в печально известном распределителе, куда нацисты свозили в вагонах для перевозки скота евреев, цыган и другие «нежелательные элементы». В этом месте их сортировали – отправляли налево или направо – в газовую печь или на принудительные работы в концентрационном лагере.

Берни Глассмана занесло в Аушвиц-Биркенау в начале 90-х, и он сразу почувствовал, что в этом месте витают души, взывающие о том, чтобы их боль услышали, вспомнили и излечили. Он дал себе клятву вернуться сюда и попробовать помочь этим заблудившимся потерянным существам. В 1996 году он действительно вернулся, и с ним приехали сто пятьдесят миротворцев, чьим единственным устремлением было желание освободить эти души, ради их семей, ради их культур, ради их национальностей и просто ради человечности.

Ноябрь в Польше был пронзительно холодным. Группа миротворцев из разных стран, в которую входили люди, принадлежащие к самым разным религиозным конфессиям, выполняла сидячую медитацию. Мы по очереди зачитывали имена погибших – тех немногих, чьи имена были известны – сочувствовали им и понимали, какой невыразимый ужас царил в этом месте, где миллионы мужчин, женщин и детей (большинство из которых были евреями) а вместе с ними польские католики, русские солдаты, цыгане, гомосексуалисты и другие «нежелательные элементы», подвергались систематическому уничтожению. Мёртвых сжигали в печах крематория и в полях поблизости этого лагеря смерти – гиблых местах, где позже было организовано кладбище, хранящее останки около двух миллионов человеческих существ.

Конец ознакомительного фрагмента.