Осушив сосуд, эллинарх заметил, что в дальнем конце рынка собрался народ. Заплатил продавцу и направился туда.
По тому, сколь многолюдно было сборище, Дион безошибочно определил, что выступает эпикуреец. Проповедь его так необычна, так не похожа на речи других бродячих философов, что вокруг немедленно образуется толпа. Смелость суждений эпикурейцев вызывает ненависть жрецов и знати, а бедный люд охотно ловит их слова. Дион сам с удовольствием слушает этих странных мудрецов, славящих жизнь, отказывающих богам в праве вмешиваться в дела людей.
Толпа взволнованно гудела, из ее центра доносились крики, и эллинарх понял, что происходит нечто из ряда вон выходящее. Протиснувшись ближе, он увидел сразу двух философов. Один — державшийся с достоинством благообразный старик. Другой — молодой, растрепанный и возбужденный. Взобравшись на камни, они вели полемику, призывая окружающих судить, кто из них прав.
В толпе разгорелись жесточайшие споры, кое-где перешедшие уже в потасовку. Но философы не обращали на это ни малейшего внимания.
— Необузданность страстей — вечный источник ссор, драк и войн, — говорил старик. — Независимость от них — благо, доступное немногим. Есть золотое правило: в любом деле ищи середину. Плывя по середине реки, не наскочишь на камни и не сядешь на мель.
Молодой эпикуреец высказывал такие мысли, которые «нечестивому» мудрецу Эпикуру и не снились:
— Как можно держаться золотой середины, если бездельники нежатся в пуховиках и роскошествуют на пирах, а у бедного собрата их, тяжким трудом добывающего пропитание, сборщики податей отбирают последнее имущество за неуплату долгов?
Но старик продолжал стоять на своем:
— В жизни важна умеренность. Взгляни на обжору во время еды. Не видел я на земле зрелища, отвратительнее. Счастье не в куске жареного зайца, а в воздержании.
— Сильные сами присвоили себе право на роскошь! Солнце одинаково светит и бедняку и богачу, согревает тирана и раба его. Лучи солнца проникают в дворцовые покои и зияющие провалы каменоломен. Оно дает жизнь всему сущему. Оно основа жизни и источник благ, которые отпущены для всех поровну. Все честно трудиться должны, и все в мире общим должно быть. Вот какая золотая середина приемлема для меня!
Кто-то тронул Диона за плечо. Обернувшись, эллинарх увидел знакомого купца, богатого и влиятельного.
— Почему ты не прикажешь отрезать смутьянам языки?
— Я не хочу создавать дурную славу городу, — ответил Дион. — Мы должны быть свободны от обвинений в нетерпимости к высказанному мнению.
Вызвав стражников, эллинарх приказал успокоить толпу. К тому времени проповедники исчезли.
То, что говорил молодой эпикуреец, в какой-то степени было созвучно мыслям Диона. Варварский практицизм матери, в духе которого он был воспитан, уравнивал всех людей перед природой, которая представлялась им сонмом богов, требующих не меньшего внимания к себе, чем любой из великих олимпийцев. И попробуй обойди кого-нибудь из них жертвой — будет преследовать до конца твоей жизни. Удачливым станешь, если сумеешь угодить всем. А где же брать средства на жертвы, если у эллинов и римлян насчитывается более тридцати тысяч богов?
Мехрийя научила сына видеть в каждом человеке равного себе; независимо от того, поднялся он на вершину власти или свалился в сточную канаву. И хотя Дион не отрицал существования богов, тем не менее был склонен считать, что человеку необходим один бог, объединяющий в себе всех других. Единобожие даст измученной исканиями истины душе умиротворение и внутреннюю свободу, и все люди будут иметь перед ним равные права.
Вот почему в глубине души Дион был не прочь встретиться с эпикурейцами для серьезной беседы, но он знал также, что мудрецы эти не удостаивают сильных мира сего своим вниманием. Учение их, несмотря на стройность и привлекательность, казалось ему слишком грубым и сухим. Оно было лишено той первоосновы, которая оживила бы его во всех частях, придала бы ему неотразимую убедительность.
Такую первооснову он увидел в мрачных пророчествах проповедников из удивительной секты христиан, которые также заходят иногда на невольничий рынок.
Заезжие купцы говорят, что эта секта широко распространилась по всей Римской империи, и в Танаисе возникла уже немногочисленная группа почитателей бога, рожденного в городе Вифлееме иудейкой Марией из Назарета. На всем, что связано с деятельностью христиан, лежала печать неразгаданной тайны. Прозелиты новой религии, в основном рабы и малоимущие горожане, держали язык за зубами; никому еще не удалось проведать, что происходит на их собраниях под покровом ночи или рано на рассвете. Некоторые купцы, которым приходилось бывать в Александрии и других городах Внутреннего моря, слышали, что новый бог жил среди людей, прослыл чудотворцем, а потом был распят на кресте наместником Палестины, после чего воскрес и вознесся на небо. Кто-то даже завез в Танаис крашеные доски с его изображением. Но поставить у себя доску с образом божества еще не значило постичь его сущность, и религия «назареев» по-прежнему оставалась для богатых истиной, сокрытой в книге за семью печатями, о которой много говорят христианские пророки, бегущие из империи.
Христианских проповедников легко отличить от других бродяг: всклокоченные волосы и борода, рубище, дубина, как у Геракла. В сумах у них обязательно свиток со Священным писанием иудеев, переведенным на эллинский язык, или с текстами Евангелия — божественного благовествования. Последователи Евангелия исповедуют Единого бога, и он более других богов внушал Диону уважение.
«Еще не все люди поднялись до понимания божественной сущности, — думал он. Зевс, Афродита, Арей, сумрачные боги северных народов и сложные, непонятные божества Востока, сонмы духов и демонов — все это проявления Единого бога, всемогущего, непостижимого, и человек в силу своей невежественности расчленил его на части, дав каждой из них самостоятельное имя. Детство человека кончится, когда он осознает единство всех форм проявления божественной сущности, и ему откроется истина, которую уже столько столетий тщетно ищут философы…»
Вскоре Диону, пожалуй, одному из первых среди богатых граждан Танаиса, пришлось соприкоснуться с великой тайной христиан…
* * *
Все было обычно и в этот день на невольничьем рынке. Беспорядочно, как в муравейнике, сновали посланные на рынок богатыми горожанами прислужники. Медленно двигались праздношатающиеся, разглядывая все, что попадается на глаза. Лениво переругивались торговцы разной мелочью. Какой-то бородатый купец продавал небольшую группу рабов и, расхваливая их достоинства, зычным голосом зазывал покупателей. Под навесом, у врытых в землю амфор с вином, толкалось несколько любителей выпить.
Картину дополнял захудалый мудрец в черном гиматии[18], собравший в дальнем углу рынка жиденькую толпу. По манере размахивать руками и вскидывать голову Дион распознал в нем христианина.
— Слава Спасителю! — кричал тот, устремляя взгляд в небеса. — Вижу я, вижу его — кроткого агнца! Вот он грядет о облаками и воинством небесным. Близок срок жатвы великой, а доброе семя взошло на поле господнем вместе с плевелами. Спешите очиститься от них, ибо плевелы — сыны лукавого.
Проповеди о скором конце мира не очень-то прельщали добрых танаитов, и они, не дослушав, обычно пожимали плечами и расходились по своим делам. А иногда, вооружившись палками и камнями, изгоняли самого пророка за пределы рынка. Вот и сейчас кое у кого уже блестят глаза от нетерпения проучить божьего человека, а злые реплики летят, подобно осам, и жалят его яростно, остро:
— Эй, лохматый демон, довольно лгать-то! Так не бывает, чтобы ты видел бога, а другие нет!
— Мало ли обманщиков на свете?!
Бродяга, внешность которого вполне соответствовала его мрачным предсказаниям, умолк. Он повернул маленькое, заострившееся, как у птицы, лицо в ту сторону, откуда доносились крики. Рот и уши его совершенно затерялись в буйной растительности, белым водопадом скатывающейся на грудь и плечи. Не верилось, что это существо способно еще издать какие-либо звуки. Но вот в белой кипени волос открылся темный провал с несколькими гнилыми торчащими в разные стороны зубами, и на слушателей обрушился новый поток брани и мрачных предсказаний:
— Эй вы, хулители Христа! Спешите припасть к стопам его! Не поклонившихся ему ожидает горькая чаша возмездия, и смерть поразит вас и младенцев ваших в утробе матери!
Дион почувствовал, что вот-вот полетят в черного пророка палки и камни, которыми успели уже запастись многие горожане. Он кликнул двух стражей и приказал привести мудреца к нему.
— Кто ты? — спросил Дион, когда старика привели.
— Святой подвижник во славу Иисуса.
