Читаем без скачивания Орел приземлился - Джек Хиггинс

— Я лично вас и не критиковал, мой фюрер.

Гитлер подошел к окну и смотрел на улицу, сцепив руки за спиной. «У меня на эти вещи нюх, и я знал, насколько успешно пройдет такого рода операция. Горстка смельчаков, бросившая вызов всем. — Он резко обернулся и посмотрел на них. — Без меня не было бы „Гран Сассо“, потому что без меня не было бы Скорцени». — Он сказал это, будто провозгласил библейскую истину.

— Не хочу к вам слишком придираться, господин адмирал, но в общем-то чего вы и ваши люди в абвере достигли за последнее время? Мне кажется, что самое большее, что вы можете сделать, это найти предателей, вроде Донаньи.

Ганс фон Донаньи, работавший на абвер, в апреле был арестован по обвинению в государственной измене.

Теперь Канарис был бледнее обычного и, безусловно, стоял на опасной черте. Он сказал:

— Мой фюрер, я не собирался…

Гитлер игнорировал его и повернулся к Гиммлеру:

— А вы, господин рейхсфюрер, что вы думаете?

— Я полностью принимаю вашу концепцию, мой фюрер, — ответил Гиммлер. — Полностью, но при этом я слегка пристрастен. Ведь Скорцени — офицер СС. Но мне кажется, что операция «Гран Сассо» как раз такая, которой должны были бы заниматься бранденбуржцы.

Он говорил о Бранденбургской дивизии, уникальном соединении, образованном в начале войны для выполнения специальных заданий. Предполагалось, что ее действиями будет руководить второй отдел абвера, специализировавшийся на саботаже. Несмотря на усилия Канариса, это элитарное подразделение большей частью посылалось для нанесения быстрых ударов в тылу у русских с последующим отходом, что давало незначительный эффект.

— Точно, — сказал Гитлер. — Что сделали ваши драгоценные бранденбуржцы? Ничего, о чем бы стоило говорить хоть минуту. — Он снова доводил себя до ярости, как всегда в таких случаях, пустив в ход свою поразительную память. — Когда создавали Бранденбургское подразделение, его назвали ротой для выполнения спецзаданий, и я помню, как его первый командир, фон Хиппель, говорил своим людям, что к тому времени, когда он закончит их подготовку, они смогут украсть дьявола из ада. Я нахожу это иронией, господин адмирал, потому что, насколько помню, не они привезли мне дуче. Я должен был организовать это сам.

Голос Гитлера достиг крещендо, глаза излучали огонь, лицо было мокрым от пота.

— Ничего! — взвизгнул он. — Вы мне ничего не дали, но ведь с такими людьми, с таким снаряжением вы должны были бы уже давно доставить мне Черчилля из Англии.

На минуту, пока Гитлер переводил глаза с одного на другого, установилась полная тишина.

— Что, разве не так?

У Муссолини был загнанный вид, Геббельс с энтузиазмом кивал. Масла в огонь подлил Гиммлер, спокойно сказав:

— А почему бы нет, мой фюрер? В конце концов, все возможно, каким бы чудом это ни было, что вы и доказали, доставив сюда дуче из Гран Сассо.

— Совершенно верно. — Гитлер снова успокоился. — Великолепная возможность показать нам, на что способен абвер, господин адмирал.

Канарис был ошеломлен:

— Мой фюрер, я правильно понял, что вы?..

— Но ведь подразделение английских «коммандос» атаковало штаб Роммеля в Африке, — сказал Гитлер, — и подобные группы множество раз совершали налеты на французский берег. Неужели я должен поверить, что немецкие ребята способны на меньшее? — Он погладил Канариса по плечу и любезно сказал: — Позаботьтесь об этом, господин адмирал. Организуйте. Я уверен, вы что-нибудь придумаете. — Он обернулся к Гиммлеру: — Вы согласны, господин рейхсфюрер?

— Конечно, — без колебаний ответил Гиммлер. — По крайней мере, анализ осуществимости абвер ведь может провести?

Он слабо улыбнулся Канарису, который стоял, как громом пораженный. Облизав сухие губы, Канарис хрипло сказал:

— Как прикажете, мой фюрер.

Гитлер обнял его за плечи:

— Хорошо. Я знал, что, как всегда, могу на вас положиться. — Он вытянул руку, как будто направляя всех вперед, и склонился над картой: — А теперь, джентльмены, о ситуации в Италии.

Канарис и Гиммлер возвращались в Берлин на самолете «дорнье» той же ночью. Они выехали из Растенбурга одновременно и проехали девять миль до аэродрома в разных машинах. Канарис опоздал на пятнадцать минут. И когда он наконец поднялся по трапу в «дорнье», настроение у него было не из лучших. Гиммлер уже пристегнул ремни, и Канарис, немного помедлив, подсел к нему.

— Неприятность? — спросил Гиммлер, когда самолет побежал по взлетной полосе и развернулся по ветру.

— Шина лопнула, — Канарис откинулся в кресле. — Кстати, большое спасибо. Вы мне очень помогли.

— Всегда рад услужить, — сказал Гиммлер.

Самолет взлетел, и по мере подъема звук мотора становился все глубже.

— Боже мой, но он вчера действительно был в форме, — сказал Канарис. — Захватить Черчилля. Сумасшествие. Вы слышали что-нибудь подобное?

— После того как Скорцени выкрал Муссолини из Гран Сассо, мир не останется прежним. Фюрер верит теперь, что чудеса могут свершаться, и это здорово усложнит вашу и мою жизнь, господин адмирал.

— Муссолини — это одно, — ответил Канарис. — Ничуть не умаляя великолепную операцию Скорцени, можно только сказать, что Уинстон Черчилль будет совсем другое.

— Ну, не знаю, — сказал Гиммлер. — Я видел вражеские киножурналы, как и вы. Сегодня он в Лондоне, завтра в Манчестере или Лидсе. Он ходит по улицам с этой идиотской сигарой во рту и разговаривает с людьми. Я бы сказал, что из всех руководителей мирового масштаба он, пожалуй, охраняется меньше всего.

— Если вы этому верите, то вы поверите чему угодно, — сухо сказал Канарис. — Кем бы они ни были, эти англичане, но они не дураки. В МИ-5 и МИ-6 служит много блестящих молодых людей, окончивших Оксфорд или Кембридж, которые всадят вам пулю в живот с первого взгляда. Да и сам старик… По-видимому, носит в кармане пальто пистолет, и бьюсь об заклад, все еще снайпер.

Ординарец принес им кофе. Гиммлер спросил:

— Значит, вы не собираетесь заниматься этим делом?

— Мы оба прекрасно знаем, что будет, — ответил Канарис. — Сегодня среда. К пятнице он всю эту безумную идею забудет.

Гиммлер медленно кивнул, потягивая кофе:

— Да, думаю, вы правы.

Канарис встал.

— Простите, надеюсь, мне удастся немного поспать.

Он перешел на другое кресло, укрылся пледом и постарался устроиться поудобнее. Предстоял трехчасовой полет.

Гиммлер наблюдал за Канарисом холодным, неподвижным взглядом. Лицо его абсолютно ничего не выражало. Это мог быть труп, если бы не непрерывно подергивающийся мускул на правой щеке.

Когда Канарис приехал в здание абвера на Тирпиц-Уфер 74–76 в Берлине, приближался рассвет. Водитель, который встречал его в Темпельгофе, захватил с собой двух любимых такс адмирала, и они резво помчались за ним по пятам мимо часовых.

Канарис прошел к себе в кабинет. Расстегнув на ходу морскую шинель, он сбросил ее на руки отворившего дверь ординарца.

— Кофе, — сказал ему адмирал, — побольше. — Ординарец начал было прикрывать дверь, но Канарис позвал его:

— Не знаете, полковник Радл у себя?

— Мне кажется, он вчера лег спать у себя в кабинете, господин адмирал.

— Хорошо. Скажите ему, что мне хотелось бы его видеть.

Дверь закрылась. Канарис остался один и устало опустился в кресло за письменным столом. Привычки у Канариса были скромные, кабинет старомодный и сравнительно пустой, с потертым ковром. На стене висел портрет Франко с дарственной надписью. На столе лежало мраморное пресс-папье с тремя бронзовыми обезьянками — «не слышу, не вижу, не говорю» злонамеренных вещей.

— Это я, — тихо сказал он, постукивая по их головам.

Чтобы прийти в себя, он глубоко вздохнул. В этом ненормальном мире он ходил словно по острию ножа. Он подозревал, что были вещи, которые даже ему не следовало знать. Например, попытка двух старших офицеров взорвать самолет Гитлера во время полета из Смоленска в Растенбург и угроза того, что фон Донаньи и его друзья могут расколоться и заговорить.

Появился ординарец с подносом, на котором стояли кофейник, две чашки и маленький молочник с настоящими сливками — большая редкость в те дни в Берлине.

— Оставьте, — сказал Канарис. — Я сам налью.

Ординарец вышел, и, когда Канарис начал наливать кофе, раздался стук в дверь. Вошел человек, который казался одетым как для парада, так безукоризненна была его форма. Подполковник горных стрелков, на мундире которого были ленточка за Зимнюю кампанию и серебряная нашивка за ранение, а на шее — «Рыцарский крест». Даже повязка на правом глазу точно соответствовала уставу, так же как и черная кожаная перчатка на левой руке.

— А, вот и вы, Макс, — сказал Канарис. — Выпейте со мной кофе и верните мне рассудок. Каждый раз, когда я возвращаюсь из Растенбурга, я все сильнее чувствую, что мне или по крайней мере кому-то другому нужен санитар.