В Главном Инженерном училище Ф. Достоевский начал обучение в январе 1838 года. Это учебное заведение располагалось в самом центре столицы, у Марсова поля, в Михайловском замке. Именно в этом замке в ночь с 11 на 12 марта 1801 года был убит Павел I. Через много лет схему его убийства, совершенного с молчаливого согласия сына, Достоевский воспроизведет в своем романе «Братья Карамазовы».
Никакого призвания к военному строительству будущий писатель не чувствовал совершенно. Ему бы учиться в Московском университете, рядом с Островским, Писемским, Аполлоном Григорьевым – его будущими товарищами по литературе.
Но с творческими склонностями своих сыновей Михаил Достоевский не считался. «Стихокропание» его сердило как «совершенно пустое дело». По его разумению, он выбрал для сыновей блестящую карьеру – деятельность военных инженеров, которая считалась в то время самым выгодным поприщем. Определив старших сыновей на учебу, а дочерей отдав на попечение родственникам покойной жены Куманиным, сам Михаил Андреевич прожил недолго. Он скончался в 1839 году при до конца не выясненных обстоятельствах (по официальным сведениям, умер от апоплексического удара, но по воспоминаниям родственников и устным семейным преданиям – был убит крестьянами своего имения). В конце своей жизни М. А. Достоевский, окончательно уединившись с младшими детьми в Даровом, опустился и крайне ожесточился, все чаще находя утешение на дне бутылки. Младший брат писателя Андрей, который жил в ту пору вместе с отцом, вспоминал об этом позднее: «Пристрастие его к спиртным напиткам, видимо, усиливалось, и он почти постоянно пребывал в ненормальном состоянии». Хотя отношение Федора к отцу оставалось непростым, он очень тяжело пережил его смерть. Это известие так потрясло его, что спровоцировало тяжелейший нервный припадок – предвестие будущей эпилепсии, которая преследовала Федора Михайловича до конца жизни.
Живя в Инженерном училище строго по расписанию, в условиях суровой воинской дисциплины, будущий писатель только и мечтал о том, как бы поскорее закончить учебу. Обычный свой день здесь он описывал так: «…с раннего утра до вечера мы в классах едва успеваем следить за лекциями. Вечером мы не только не имеем свободного времени, но даже ни минутки… Нас посылают на фрунтовое ученье, нам дают уроки фехтованья, танцев, пенья, в которых никто не смеет не участвовать… ставят в караул, и в этом проходит все время…» Неудивительно, что склонный к лирическим фантазиям, начитанный молодой человек страдал от чуждых его интересам дисциплин и от одиночества, его угнетали военная атмосфера и муштра. Художник К. А. Трутовский, который учился вместе с Федором и был с ним дружен, вспоминал: «Во всем училище не было воспитанника, который бы так мало подходил к военной выправке, как Ф. М. Достоевский. Движения его были какие-то угловатые и вместе с тем порывистые. Мундир сидел неловко, а ранец, кивер, ружье – все это на нем казалось какими-то веригами, которые временно он был обязан носить и которые его тяготили. Нравственно он также резко отличался от всех своих более или менее легкомысленных товарищей. Всегда сосредоточенный в себе, он в свободное время постоянно задумчиво ходил взад и вперед где-нибудь в стороне, не видя и не слыша, что происходило вокруг него».
Тяжелое впечатление о «каторжных годах» учения Достоевскому скрашивали его приятельские отношения с В. Григоровичем, врачом А. Е. Ризенкампфом, дежурным офицером А. И. Савельевым, художником К. А. Трутовским. Одним из счастливых моментов в первые годы жизни и учебы Достоевского в Петербурге стало его общение с поэтом-романтиком И. Н. Шидловским. Вот что писал он об этом брату Михаилу: «…О, какая откровенная, чистая душа!.. О, ежели бы ты знал те стихотворения, которые написал он прошлою весною…» Беседы с Шидловским, прогулки с ним по Петербургу и его окрестностям, совместные чтения любимых авторов, журналы и стихи, монологи и философские споры – все это было настоящей «романтической школой», противопоставленной самою жизнью «дрянной, ничтожной кондукторской службе!..».
С товарищами же по учебе Достоевский особенно не сближался. Его любимым развлечением были прогулки в одиночестве. «Он и в юности был по виду таким же стариком, каким он был в зрелом возрасте. И в юности он не мог мириться с обычаями, привычками и взглядами своих сверстников-товарищей. Он не мог найти в их сотне несколько человек, искренно ему сочувствовавших, его понятиям и взглядам… Он очень далеко держал себя от начальства и старших товарищей… – вспоминал А. И. Савельев. – Его можно было видеть и в бытность его в старшем классе большею частью одного – или сидящим за своим столиком, занимающимся, или гуляющим по комнатам, всегда с понуренною головою и сложенными назад руками! Нравы инженерного училища, допускающие господство старших товарищей над младшими, драки, кутежи, – совсем ему не нравились». А вот что писал Д. В. Григорович: «Федор Михайлович уже тогда выказывал черты необщительности, сторонился, не принимал участие в играх, сидел, углубившись в книгу, и искал уединенного места… В рекреационное время его всегда можно было… найти… с книгой». Об этом же свидетельствовал и К. А. Трутовский: «Достоевский держался замкнуто, несколько отстраненно, однако поражал товарищей начитанностью, вокруг него сложился литературный кружок».
Действительно, начитанность Достоевского создала ему определенный авторитет среди друзей и соучеников. Он читал приятелям «Египетские ночи» Пушкина и «Смальгольмского барона» Жуковского, «Астролога» Вальтера Скотта и «Кота Мура» Гофмана. «Литературное влияние Достоевского не ограничилось мной, – вспоминал об этом Григорович, – им увлеклись еще три товарища: Бекетов, Витковский и Бережецкий – образовался таким образом кружок, который держался особо и сходился, как только выпадала свободная минута».
В училище оформились и первые собственные литературные замыслы будущего писателя. В 1841 году на вечере, устроенном братом Михаилом, Достоевский читал отрывки из своих ранних драматических произведений, которые не дошли до нас и известны только по названиям – «Мария Стюарт» и «Борис Годунов». Эти романтические драмы рождают ассоциации с именами Ф. Шиллера и А. С. Пушкина, самыми глубокими литературными увлечениями молодого Достоевского. В юности он читал горячо, с увлечением, не дававшим ему уснуть ночами, «Историю» Карамзина знал почти наизусть, зачитывался У Шекспиром, В. Гюго, страстно любил романы Жорж Санд. Он столь серьезно увлекся произведениями французской писательницы, что и много лет спустя после знакомства с ее первым романом писал о ней: «Появление Жорж-Занда в литературе совпадает с годами моей первой юности, и я очень рад теперь (1876 г.), что это так уже давно было, потому что теперь, с лишком тридцать лет спустя, можно говорить почти вполне откровенно. Надо заметить, что тогда только это и было позволено, – т. е. романы; остальное все, чуть не всякая мысль, особенно из Франции, было строжайше запрещено… Жорж-Занд не мыслитель, но одна из самых ясновидящих предчувственниц (если только позволено выразиться такой кудрявой фразой) более счастливого будущего, ожидающего человечество, в достижение идеалов которого она бодро и великодушно верила всю жизнь и именно потому, что сама, в душе своей, способна была воздвигнуть идеал. Сохранение этой веры до конца обыкновенно составляет удел всех высоких душ, всех истинных человеколюбцев… Она основывала свои убеждения, надежды и идеалы на нравственном чувстве человека, на духовной жажде человечества, на стремлении его к совершенству и к чистоте, а не муравьиной необходимости. Она верила в личность человеческую безусловно (даже до бессмертия ее), возвышала и раздвигала представление о ней всю жизнь свою – в каждом своем произведении, и тем признавала ее свободу…»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
