Читаем без скачивания Орифламма - Эжен Ионеско

— Ну, о чем ты думаешь? — спросила Мадлен. — Нельзя допустить, чтобы нас заметили. Я послежу за улицей.

Она вылезла в окно. Добежала до угла улицы, посмотрела налево, направо, потом махнула мне рукой: «Давай!»

Река была метрах в трехстах от дома. Чтобы добраться до нее, предстояло пересечь две улицы и пройти маленькую площадь Т., где была опасность натолкнуться на загулявших американских солдат, которые наведывались в бар и бордель, принадлежащие владельцу нашего дома. Не налететь бы в темноте на какую-нибудь лодку, вытащенную на берег: для этого придется сделать крюк, что еще больше осложнит всю затею. Но выбора у меня не было. Без риска не обойтись.

Бросив последний взгляд на улицу, я взял мертвеца за волосы, с трудом приподнял, положил его голову на подоконник и спрыгнул на тротуар. («Только бы он не свалил горшки с цветами», — подумалось мне.) Я потащил его наружу. Казалось, я волоку спальню, коридор, столовую, всю квартиру, весь дом; потом — будто я вырвал из самого себя, через рот собственные внутренности, легкие, сердце, скопище неясных чувств, неосуществленные желания, зловонные мысли, затхлые, гниющие образы, развращенную идеологию, разложившуюся мораль, отравленные метафоры, тлетворные газы, цепляющиеся к органам, как растения-паразиты. Я мучился ужасно, я не мог больше, я истекал слезами, кровью. Надо было терпеть, но как это было тяжело! Да еще страх, что кто-то может меня заметить! Я вытащил из окна его голову, длинную бороду, шею, туловище, я уже оказался у ворот соседнего дома, а ноги его все еще оставались в коридоре. Мадлен подошла ко мне, она дрожала от страха. Я потянул еще — изо всех сил, с огромным трудом сдерживаясь, чтобы не закричать от боли. Я продолжал пятиться («На улице — никого, — говорила мне Мадлен, — во всех окнах погашен свет») и добрался наконец до угла улицы, повернул, перешел, повернул, перешел. Тело наконец целиком вылезло из окна. Мы оказались прямо в центре маленькой площади Т., освещенной, как днем. Я остановился. Вдали послышался шум грузовика. Завыла собака. Мадлен не выдержала: «Брось его и пошли домой!»

— Это было бы неосмотрительно! Если хочешь, возвращайся. Я справлюсь.

Я остался один. Удивительно, насколько легче стал труп. Он здорово вырос, но исхудал, потому что все эти годы ничего не ел. Я начал крутиться на месте, мертвец, как лента, оборачивался вокруг меня. «Так будет легче нести его до реки», — подумал я. Увы! Когда его голова оказалась у моего бедра, она вдруг издала долгий пронзительный свист мертвецов. Его ни с чем нельзя было спутать.

На этот звук со всех сторон отозвались свистки полицейских! Залаяли собаки, поехали поезда, зажглись окна, выходящие на площадь, в них показались лица, американцы в форме вывалились с девушками из бара.

На углу улицы появились двое полицейских. Они бежали ко мне, они были уже в двух шагах. Мне пришел конец.

Вдруг борода мертвеца раскрылась, как парашют, увлекая меня вверх за собой. Один из полицейских подпрыгнул изо всех сил — слишком поздно, он ухватил только мой левый башмак. Я сбросил ему и второй. Американские солдаты в восторге щелкали фотоаппаратами. Я поднимался очень быстро, а полицейские грозили мне пальцами и кричали: «Мошенник! Ах, мошенник!» Во всех окнах аплодировали. Лишь Мадлен в своем окне, взглянув на меня, бросила с презрением: «Ты не умеешь быть серьезным! Ты, может быть, и взлетел, но не поднялся в моих глазах!»

Я услышал еще, как американцы приветствовали меня криками: «Хелло, бой!» — они думали, что стали свидетелями спортивного достижения. Я бросил вниз свою одежду, сигареты — полицейские их поделят. Затем гигантской орифламмой я пролетал лишь млечные пути — на полной скорости, на полной скорости.

Сказки для детей моложе трёх лет

Жозетт уже большая; ей тридцать три месяца. Однажды утром, как всегда, она подходит своими нетвердыми шажками к двери родительской спальни. Она пытается толчком открыть дверь, она пытается открыть ее совсем как маленькая собачка. Она теряет терпение, она взывает, и это будит ее родителей, которые притворяются, что не слышат ее. Папа с мамой сегодня утром ужасно усталые. Этой ночью они ходили в театр, потом, после театра, в ресторан, потом, после ресторана, в кино, потом, после кино, в ресторан, потом, после ресторана, на кукольное представление. И теперь им лень. Тяжела родительская доля…

Уборщица тоже теряет терпение. Она распахивает дверь в родительскую спальню и говорит:

— Доброе утро, месье, доброе утро, мадам, вот ваша утренняя газета, вот открытки на ваше имя, вот ваш кофе с молоком и сахаром, вот ваш фруктовый сок, вот ваши круассаны, вот ваши тосты, вот ваше масло, вот ваш апельсиновый мармелад, вот ваш клубничный джем, вот яичница, вот ветчина, и вот ваша девочка.

У родителей болят животы, потому что я забыл сказать, что после кукольного представления они ходили в ресторан. Родители не хотят пить свой кофе с молоком, не хотят свои тосты, не хотят свои круассаны, не хотят свою ветчину, не хотят свою яичницу, не хотят свой апельсиновый мармелад, не хотят свой фруктовый сок и не хотят клубничный джем (он даже не клубничный, на самом деле, он апельсиновый).

— Дайте все это Жозетт, — говорит папа уборщице. — И когда она наестся, верните ее нам сюда.

Уборщица поднимает девочку на руки.

Жозетт кричит. Но, поскольку она маленькая обжора, она утешает себя на кухне маминым мармеладом, папиным джемом, круассанами обоих родителей и фруктовым соком.

— Что за маленький людоед! — говорит уборщица. — У тебя живот не меньше, чем глаза…

И для того, чтобы девочке не стало нехорошо, уборщица выпивает родительский кофе с молоком, съедает яичницу, ветчину, а также рисовый пудинг, оставшийся со вчерашнего дня.

Тем временем папа и мама снова засыпают и храпят. Однако недолго. Уборщица возвращает Жозетт в родительскую комнату. Жозетт говорит:

— Папа, Жаклин (так зовут уборщицу) съела твою ветчину.

— Вот и хорошо, — говорит папа.

— Папа, — говорит Жозетт. — Расскажи мне историю…

И пока мама спит, потому что устала от стольких развлечений, папа рассказывает Жозетт историю.

— Жила-была девочка, которую звали Жаклин.

— Как Жаклин? — спрашивает Жозетт.

— Да, — говорит папа. — Но это была не Жаклин. Жаклин была маленькой девочкой. У нее была мама, которую звали мадам Жаклин. Папу маленькой Жаклин звали месье Жаклин. У маленькой Жаклин было две сестры, которых звали Жаклин, и двое кузенов, которых звали Жаклин, дядя и тетя, которых звали Жаклин. У дяди и тети, которых звали Жаклин, были друзья, которых звали месье и мадам Жаклин, и у них была девочка по имени Жаклин и мальчик по имени Жаклин, и у девочки были три куклы, которых звали Жаклин, Жаклин и Жаклин. У мальчика был приятель по имени Жаклин и деревянные лошадки по имени Жаклин, и оловянные солдатики по имени Жаклин. Однажды маленькая Жаклин вместе со своим папой Жаклин, с братом Жаклин и с мамой Жаклин отправились в Булонский лес. Здесь они встретили своих друзей Жаклинов вместе с их девочкой Жаклин и ее куклами, которых звали Жаклин, Жаклин и Жаклин, и вместе с их мальчиком Жаклином и его оловянными солдатиками, которых звали Жаклин.

Пока папа рассказывает истории маленькой Жозетт, уборщица заходит в комнату. Она говорит:

— Вы собираетесь свести с ума эту девочку, месье.

Жозетт говорит уборщице:

— Жаклин (поскольку, как я уже сказал, уборщицу тоже зовут Жаклин), мы пойдем на рынок?

Жозетт отправляется с уборщицей за покупками.

Папа с мамой снова отправляются спать, потому что они очень устали; минувшей ночью они были в ресторане, в театре, снова в ресторане, на кукольном представлении и потом снова в ресторане.

Жозетт идет в магазин с уборщицей. И там она сталкивается с девочкой, которая пришла с родителями. Жозетт спрашивает девочку:

— Хочешь поиграть со мной? Как тебя зовут?

Девочка отвечает:

— Меня зовут Жаклин.

Жозетт говорит девочке:

— Я знаю. Твоего папу зовут Жаклин, твою маму зовут Жаклин, твоего брата зовут Жаклин, твою куклу зовут Жаклин, твоего дедушку зовут Жаклин, твою деревянную лошадку зовут Жаклин, дом называется Жаклин, твой горшочек называется Жаклин…

Тогда бакалейщик, жена бакалейщика, мама другой девочки и все покупатели в магазине поворачиваются к Жозетт и начинают смотреть на нее выпученными от ужаса глазами.

— Это ничего, — спокойно говорит уборщица. — Не беспокойтесь. Это глупые истории, которые рассказывает ей отец.

Этим утром, как всегда, Жозетт стучит в дверь родительской спальни. Папа не очень хорошо спал. Мама уехала на несколько дней в деревню. Поэтому папа воспользовался ее отъездом, чтобы наесться колбасы, напиться пива, наесться свиного паштета и многих других вещей, которые мама не позволяет ему есть из-за того, что это вредит его здоровью. Поэтому сейчас у папы боли в печени, резь в желудке, головная боль, и он предпочел бы, чтобы его не будили.