— Будьте любезны указать нам, — просят бульбы через моего сына-переводчика, — где это сказано, и в какой книге, что евреи обязаны быть людьми. Назовите авторитетный источник, приведите цитату.
На этом месте подходит заместитель Председателя и извиняется перед председателем комиссии. Заместитель Председателя принадлежит к типу ученых мужей, которые получают высокие степени и награды.
— Вы меня простите, — вступает он, — но вы выражаетесь не совсем ясно. На самом деле все просто. — Он поворачивается к бульбам. — Тот не может быть евреем, кто не рожден еврейской матерью. Это самое древнее, самое фундаментальное определение еврея.
—А с чего это вы взяли,—интересуются бульбы, — будто мы рождены не еврейскими матерями? Мы привезли с собой свидетельства о рождении.
Тут начинается бардак. Компания делегатов в хаки орет и топает ногами. Другая компания, пейсатых и в меховых шапках, плюется и визжит, что все это мерзость. Везде кипят споры. Спорят здесь, спорят там, спорят по двое, по трое, по двадцать пять, спорят о биологии и об истории.
Мой сосед, с которым я не перебросился и словом, поворачивается ко мне и тычет мне пальцем в грудь:
—Если вы займете эту позицию, то каким образом согласуете вы ее с известным решением, взять хотя бы для примера…
А бронштейнисты-троцкисты завладели микрофоном и пытаются провести свою резолюцию по Уганде и Родезии.
Наконец восстанавливается подобие порядка, и кто-то предлагает аккредитацию бульб решить всеобщим голосованием. “Аккредитацию как кого? — интересуются из зала, — как делегатов или как евреев? Их приняли как делегатов, а кто мы такие, чтобы судить о евреях?”
“Я принимаю их как евреев в религиозном отношении, — раздается голос, — но не в биологическом”. “Это что еще за биологическое отношение, — кричит делегат с другого конца зала, — вы имеете в виду не биологию, вы имеете в виду расу, вы расист!”
Ясно: сколько делегатов, столько и мнений. А председатель, там, наверху, стоит и не знает, как поступить.
Вдруг один из бульб забирается на платформу, берет маленьким щупальцем микрофон и шепчет в него:
— Модэ ани л'фонэха.
Сам по себе перевод этой строки ничего особенного не означает: “Вот стою я перед Тобой”. Но какой еврей не будет ею тронут? “Модэ ани л'фонэха”, — в молитве обращается еврей к Богу, благословенно Имя Его. И это мы слышим сейчас в зале.
Не надо разговоров о расе, говорит бульба, не надо разговоров о религии, не надо разговоров о философии. Я утверждаю: я еврей по существу и по духу.
Как евреи, принимаете вы меня или отвергаете? Никто не может ответить.
Конечно, все это нисколько не приближает съезд к Израилю, к возвращению из Третьего Изгнания. Но, с одной стороны, ясно, что от вопроса не отмахнуться, а с другой — что пора его решить. Надо только выяснить: что же такое в нашу космическую эпоху представляет собой еврей?
И так, как Моисей выжимал из камня воду, так и нам предстоит выдаивать капли мудрости.
Высокий раввинат подбирают так, чтобы его состав хоть немного устроил каждого. Правда, это значит, что ученые мужи не хотят разговаривать друг с другом. Тут и рабби с Тау Кита, и президент унитарианской еврейской теологической семинарии, и Мистический рабби Борнео. И так далее, и так далее. Две женщины: одна для удовлетворения большинства Реконструкционистов, другая — специально для богатых ашкенази Майами. И наконец рабби с Венеры Джозеф Смолмэн.
Хотите кое-что узнать? Рабби Смолмэна поддерживали бульбы, а это мой Аарон Давид убедил их.
— Мы добились! —воскликнул он тем вечером, и глаза его танцевали, как метеориты.
Я пытался успокоить его.
— Ты думаешь, это все равно, что перейти Красное море? Зачем рабби Смолмэну заставлять евреев считать шесть коричневых подушек своими собратьями?
—Как зачем, папа! Ради справедливости!
Когда сын такой, отец может гордиться. Но надо вам сказать, мне все-таки было грустно. Ведь стоит раздаться слову “справедливость”, рано или поздно кто-то поплатится головой.
Но то, что день ото дня происходило на съезде, было как воплощенная легенда. Это было все равно, что найти реку Саббатион, увидеть ее бурлящей и кипящей и швырять камни каждый день, кроме субботы. Такую историю рассказали бульбы!
Они прилетели на четвертую планету звезды Ригель-4, может быть, восемь сотен лет назад. Первоначально они жили в Парамусе, штат Нью-Джерси; всю их коммуну выселили для улучшения проезда к мосту Джорджа Вашингтона. Но должны же они где-нибудь жить, верно? Так почему не на Ригеле?
Беда заключалась в том, что единственную пригодную для жизни планету в системе Ригеля уже занимала разумная раса коричневых существ с короткими щупальцами, которые звали себя бульбами. Это был малоразвитый народ, кормившийся с земли, ну и, может быть, мельница здесь, маленький заводик там. Евреи из Парамуса хотели жить самостоятельно, никому не мешая, но бульбы отнеслись к ним так гостеприимно, так приглашали поселиться с ними, что те посмотрели друг на друга и сказали: почему бы нет?
Евреи построили маленький коммерческий космопорт, дома, дворец культуры…
Здесь один из членов раввината наклоняется вперед и перебивает рассказчика:
— Пока это происходило, вы выглядели как евреи? Я имею в виду, вы были похожи на привычных нам евреев?
— Более или менее. Полагаем, мы особенно походили на евреев из Нью-Джерси.
— Этого достаточно. Продолжайте.
Первые сто — сто пятьдесят лет царили счастье и благополучие. Евреи процветали, бульбы процветали, и между ними — мир да любовь. С помощью евреев бульбы многому научились и многого достигли. У них появились фабрики, у них появились заводы, у них появились банки, вычислительные центры и автомобильные свалки. У них появились большие войны, большие депрессии, большие диктаторы. И они начали задумываться: кто виноват? Есть ли какой-нибудь другой ответ на этот вопрос? Ответ только один. Евреи, разумеется. Философы и чернь вспомнили: до евреев все было тихо-спокойно. Так на Ригеле-4 произошел первый погром.
А лет через двадцать после того, как правительство принесло извинения и даже помогло похоронить мертвых, произошел второй погром. Потом третий, четвертый… К тому времени правительство перестало приносить извинения.
Появились трудности с работой, появились гетто, иногда появлялись даже концентрационные лагеря.
Не то чтобы все это было ужасно, нет. Были и светлые моменты. Правительство убийц могло смениться правительством почти порядочным, скажем, просто насильников. Евреи Ригеля оказались в положении евреев Йемена и Марокко восемнадцатого века. Они выполняли самые грязные, самые низкооплачиваемые работы. Все плевали в них, и они плевали сами на себя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
