…Десятилетия спустя, когда пришло время подводить итоги, Ларионова скажет об одном из любимых своих режиссеров:
– Исидор Маркович Анненский… Встретилась я с ним буквально девчонкой и тогда не понимала, какое счастье мне подарила судьба. «Анна на шее» – это Чехов, это блистательно подобранный ансамбль актеров. Великих! М. И. Жаров, А. Н. Вертинский, Сашин-Никольский, Владиславский…
На съемках, вспоминает она, царила атмосфера сердечности, порядочности, понимания. Со стороны некоторым казалось (тут-то и начались пересуды и сплетни, которые преследовали ее до конца дней), что у Ларионовой роман с Вертинским, Жаровым. И хотя трудно вообразить, чтобы такая женщина оставила кого-то равнодушным, не вызвала сильного чувства, но романов не было. Преклонение перед талантом старших коллег, к тому же таких известных актеров, уважение к ним с ее стороны – было, была взаимная платоническая влюбленность. Но это естественно, без этого, как без зажигания, вряд ли пришел бы в действие тот самый мотор, который включается после двойного удара «хлопушки».
О Жарове она говорила:
– Я считаю, обаяние – первый признак талантливого актера. Можно правильно сыграть и прочувствовать роль головой, но без обаяния она будет мертва.
Когда они познакомились, у него были молодая жена Майя и две маленькие дочки. Счастливый муж и отец, он в перерывах между съемками рассказывал о них.
В свою очередь, Ларионова рассказала Жарову о первой встрече с ним. Он приехал в Дом пионеров и, проходя сквозь толпу ребят, среди которых была и Алла, случайно толкнул ее. Извинился, поцеловал ее и стал пробираться дальше. Съемки их сдружили.
– Слушай, Алка, – говорил Михаил Иванович, – ты так похожа на Люсю – это плохо.
Люся – это Людмила Целиковская, которую Жаров очень любил, и которая в сороковые годы была его женой. Видимо, счастливые воспоминания навевали на него грусть, как и мысли о прошедшей молодости.
Съемки многих эпизодов фильма проходили ночами, так как участвовавшие в них артисты оперетты не могли работать днем.
– Ты соберись, чтобы мы только один дубль станцевали, – просил Жаров Аллу, – а то придется врача вызывать.
И они танцевали без дубля.
А однажды во время съемок на натуре эпизода, где Артынов (его-то и играл Жаров) с Анной и цыгане катаются на лодках, а уже наступили холода, и они время от времени грелись на берегу, набросив на себя теплые пальто, Жаров вдруг заметил на противоположной стороне какого-то мужчину в легком светлом плаще и указал на него Алле.
– Господи, это же Коля! – воскликнула она.
Да, это был Рыбников. Он приехал откуда-то, чтобы даже не повидаться с Аллой, а только посмотреть на нее – и уехать обратно. Очень, видимо, спешил и не переоделся по московской погоде. Такая у него была любовь.
Необычно возникла дружба между Аллой и Александром Николаевичем Вертинским.
Михаил Иванович Жаров (1899–1981) – советский российский актер и режиссер театра и кино.
Герой Социалистического Труда (1974).
Народный артист СССР (1949).
Лауреат трех Сталинских премий
Надо сказать, что Киностудия имени Горького, на которой снимался фильм, была небогата. То и дело возникали трудности с павильонами, с реквизитом. Так, широченную красного дерева кровать, на которой просыпается Аня наутро после бала, дал напрокат артист Евгений Моргунов, известный своими нестандартными габаритами. После чего он любил во всеуслышание заявлять:
– Сама Ларионова спала в моей кровати!
Эпизод этот из-за нехватки павильонов снимался в гараже киностудии. Помещение, естественно, не отапливалось, было холодно, пахло бензином. Актриса же должна была ощущать себя в роскошной спальне, нежиться в постели, излучать счастье, вспоминая бал, который перевернул всю ее жизнь.
Ларионова играла под направленными на нее юпитерами… Вдруг она почувствовала на себе чей-то взгляд. Улучив момент, всмотрелась в темноту. Вертинский! Ей стало не по себе. Ей казалось, что ему не нравится ни она, ни ее игра, и очень переживала, тем более, что по ходу картины он играл влюбленность. И зачем он здесь? В этой сцене он не участвовал.
По окончании съемки Вертинский подошел к ней, наклонился и поцеловал руку, приговаривая: «Браво… Браво…».
Лед растаял. Но растаял он только теперь, а поначалу Вертинский не одобрял выбор Анненского: на роль Ани он предлагал другую актрису. Ларионова, по его мнению, прежде всего внешне была не похожа на героиню чеховского рассказа «Анна на шее». Это соответствовало правде. Процитирую соответствующие строки из рассказа:
«Аня так же, как мать, умела щурить глаза, картавить, принимать красивые позы, приходить, когда нужно, в восторг, глядеть печально и загадочно. А от отца она унаследовала темный цвет волос и глаз, нервность и эту манеру всегда прихорашиваться».
Да, Ларионова – Аня, получается, ничего не унаследовала от своих родителей: ни манер матери, ни внешности отца. Она светловолоса и голубоглаза. Она кокетлива, но без всяких этих мелких ужимок. Ларионова, которой как актрисе чужды были поза и жеманство, конечно, могла сыграть то и другое. Но режиссер, реализуя право на свое видение образа героини, взял на роль Ларионову, учитывая ее индивидуальность. В конце концов, художественную ленту по мотивам литературного произведения можно судить и по законам киноискусства, имеющего свою специфику. Важно, что Анненский не погрешил против сути этого характера, против, говоря языком профессионалов, функциональной роли образа Ани в рассказе.
«Постановщик добился победы, – писал один из критиков, – в раскрытии чувств героини, в утверждении кардинальной темы русской классической литературы – темы обреченности красоты в позолоченном, изысканно-нарядном и духовно пустом мире».
Видимо, то, как сыграла Ларионова ключевую сцену превращения прежней бедной Ани в светскую красавицу, свою среди всего этого блеска нищеты, убедило Вертинского в правильности режиссерского выбора. А может быть, и его, истинного ценителя прекрасного, пленила красота Аллы.
Скорее всего – и то, и другое. С этого момента он стал верным другом Аллы до конца своей жизни.
В фильме он играл Его сиятельство. В рассказе ему принадлежит одно-единственное высказывание по поводу Анны:
– Я прикажу посадить вашего мужа на гауптвахту за то, что он до сих пор скрывал от нас такое сокровище… Нужно назначить вам премию за красоту… как в Америке…
В картине же он то и дело восклицает: «Прелесть!», «Прелестно!», «Несравненная!», «Чаровница моя!», «Красавица!» – и порой чудится, что между Анной и Аллой дистанция стремится к нулю. Он на самом деле восхищался ею. И Ларионова признавалась, что была очарована им.
Но сплетники зря приникали глазом к замочной скважине: ничего «такого» они не могли увидеть. От Вертинского Алла, не устающая учиться, совершенствоваться, почерпнула много полезного: от правил этикета, которые она усваивала без тени обиды (помните ее самокритичное: я была нескладная, неотесанная!), до мудрых советов, касающихся ее профессии и личной жизни.
Вертинский высоко оценил ее работу в «Анне на шее». Они встречались и после съемок. Ларионова вспоминала, как она пила коньяк с лимоном, сидя на ковре в его гостиничном номере в кругу молодежи, которую Вертинский любил и с которой умел общаться.
Позже они не раз пересекались с ним в других городах, особенно в Киеве и Ленинграде, снимаясь уже в разных картинах.
Однажды в Киеве (об этом инциденте Ларионова рассказала в интервью газете «Совершенно секретно») они встретились в гостиничном буфете за завтраком, и один из наших знаменитых актеров, ныне покойный, видимо, с большого похмелья стал оскорблять Александра Николаевича: мол, ты эмигрант и, хотя вернулся, никому здесь не нужен… Вертинский не сказал в ответ ни слова, но на глазах у него блеснули слезы. Алла бросилась его успокаивать: «Не обращайте внимания, это он спьяну, из зависти. Вы на Родине, вас здесь любят…». Ведь на самом деле так и было. Он много работал и очень гордился, когда ему вручили Сталинскую премию.
Семья Вертинских на долгие годы вошла в жизнь Ларионовой. С Лидией Владимировной, женой Александра Николаевича, они встретились еще в пятьдесят втором году на съемках «Садко», с самим Вертинским снимались в пятьдесят третьем, а с начала девяностых с одной из их дочерей – Марианной – они играли в спектакле «Коварство, деньги и любовь».
В трудный момент своей жизни Ларионова получила от Вертинского записку, о содержании которой не считала нужным распространяться. Это дало повод кое-кому из «проницательных» утверждать, что то было любовное послание.
А записка – вот она:
«Желаю Вам большой карьеры и верю в нее. Но не спешите с „личной“ жизнью. Помните, что Вы обречены:
Стучать в сердца людейИ укрощать зверей, —
как говорит Вертинский. И поэтому не разжалобливайте себя мыслями об одиночестве. Актер – всегда один. Но зато он бог! А боги одиноки. А. Вертинский. Ленинград».
