Шарлотта надеялась, что у нее станет еще больше воспитанниц, когда весть о сегодняшних празднествах разлетится по Эдинбургу и Инвернессу. Вскоре, пожалуй, придется ввести ограничения на прием, а это истинный показатель успеха школы для девочек.
Она подалась вперед, чтобы лучше себя рассмотреть. Лоб блестел, Шарлотта припудрила его французской пуховкой и сняла со щеки пушинку страусового пера. Волнение окрасило ее лицо в розовый цвет, но внутри все холодело от беспокойства.
Вдруг что-нибудь пойдет не так?
Глупости. Все будет хорошо.
Шарлотта разгладила рукой складки своего белого платья, в точности такого же фасона, как у выпускниц. После церемонии в большом зале она вернется к себе и переоденется для бала в сказочное платье, украшенное перьями и кружевами, которое сейчас казалось ей несколько экстравагантным.
Она обернулась и еще раз посмотрела на ожидающее своей очереди платье.
– Мейзи, тебе не кажется, что оно слишком смелое? – Шарлотта заказала его у портнихи из Эдинбурга – первый дорогой туалет за пять лет.
– Вовсе нет, ваше сиятельство. Оно немного не в вашем вкусе, это правда, но все равно оно великолепно. Перья и все такое!
– Но декольте… Оно не слишком глубокое?
– О нет, ваше сиятельство. В Эдинбурге еще не такое увидишь.
Шарлотта не очень стремилась сравняться с женщинами из Эдинбурга, но промолчала.
Перья на плечах казались ужасно смелым ходом, не говоря уж о V-образном вырезе. Ее манеры, самообладание, внешность должны произвести впечатление на каждого. Иначе зачем бы они стали посылать дочерей в ее школу?
– Ваше сиятельство, вы будете самой красивой женщиной на балу! – воскликнула Мейзи, стараясь укрепить в своей госпоже уверенность. – Мистер Макэлви с ума сойдет, когда вас увидит.
Спенсер, дорогой Спенсер! Что бы она без него делала все эти трудные годы? Она была так одинока, а он так внимателен. Не говоря уж о помощи советами, которую он оказывал ей с тех пор, как она здесь появилась.
– Я вовсе не уверена, что он будет присутствовать, – проговорила Шарлотта, ощущая колодок разочарования. – Возможно, ему лучше не являться. Я не могу допустить сплетен. Моя репутация должна быть безупречна.
– Все равно. Так хотелось бы увидеть, как вы с ним станцуете, ваше сиятельство.
Шарлотта кивнула в знак согласия – она бы тоже этого хотела.
Через минуту уже наступит пора идти в большой зал и произносить речь перед родителями и ученицами. Чтобы успокоиться, она прижала руки к солнечному сплетению. Не помогло. Сердце отчаянно колотилось, во рту пересохло. Сегодня наступала кульминация, венец всех ее трудов за последние пять лет.
Сегодня был день воплощения мечты.
Экипаж Диксона медленно втянулся во двор Балфурина вслед за дюжиной других карет. Еще столько же экипажей выстроилось вдоль внутреннего изгиба крепостной стены.
Неужели вся Шотландия собралась сегодня в Балфурине?
– Господин, может быть, лучше явиться к вашему кузену, когда у него не так много гостей?
– Напротив, Мэтью, напротив. Может быть, сейчас самое лучшее время навестить Джорджа. Он мог сохранить не самые милые воспоминания о нашей последней встрече.
– Вы поссорились, хозяин?
Диксон пожал плечами.
– Разве не во всех семьях бывают ссоры? – отвечал он.
– Не знаю, господин. У меня нет семьи.
Диксон промолчал. Тема родителей Мэтью была предметом деликатным, а потому Диксон предпочитал ее не касаться.
– Господин, кажется, нас собираются встречать, – произнес Мэтью, указывая на идущий впереди экипаж.
Когда к ступеням подъезжала карета, от череды девушек в длинных белых платьях отделялась одна и приветствовала гостей. Она обращалась к другой, старшей девушке в таком же наряде и с толстой книгой в кожаном переплете, затем провожала вновь прибывших по широкой каменной лестнице.
– Они слишком молоды, – заметил Диксон, когда экипаж остановился. Диксон вышел из кареты. Мэтью двинулся следом. – Я бы предпочел женщину постарше, так сказать, с прошлым.
Мэтью бросил на него укоризненный взгляд. У Мэтью были весьма странные взгляды на воздержание, которых Диксон не разделял. Тот факт, что в течение нескольких месяцев он был вынужден вести монашеское существование, был вызван скорее обстоятельствами, чем душевной склонностью.
Диксон обернулся и крикнул кучеру:
– Найди конюшни, Дональд, и представься. Мы поживем здесь несколько дней.
Дональд кивнул и коснулся шляпы концом хлыста.
– Могу я узнать, чьи вы гости? – спросила молодая девушка после приветствия.
– Гости? – переспросил Диксон.
Девушка кивнула.
– Мне надо указать это в нашей книге, – пояснила она, делая жест в сторону девушки с кожаным фолиантом в руках. – Мы записываем всех гостей. Вы ведь приехали на выпуск?
– Боюсь, что нет, – отвечал Диксон. – Выпуск?
На лице девушки появилось раздражение – очень странная мина для столь юного и цветущего лица.
– Школа молодых леди «Каледония», сэр. Самый первый выпуск.
– Мы – друзья семьи, – объяснил Диксон, надеясь, что эти сведения прогонят раздражение с ее лица и вернут улыбку.
Получилось иначе, но Диксон забыл об этом в тот же миг, как вошел в замок.
В былые времена вход в Балфурин представлял собою узкий коридор, ведущий в большой зал, остальные комнаты располагались по обе стороны этого схожего с пещерой помещения. Однако за десятилетие, минувшее со времени последнего визита Диксона в Балфурин, в интерьере замка произошли огромные изменения.
Вслед за вереницей гостей Диксон прошел в просторный холл с черно-белым плиточным полом. Когда он был здесь в последний раз, все это представляло собой крошечный закуток, игравший роль прихожей. Слева находился большой зал, а над головой, там, где когда-то вилась узкая темная лесенка, взлетали вверх широкие лестничные пролеты.
Диксону хотелось отойти в сторону, остановиться, рассмотреть все перемены, но неумолимая толпа внесла его в большой зал. Здесь по крайней мере изменения были невелики. Старинные палаши и мечи исчезли со стен, но флаги и штандарты Маккиннонов оказались на месте.
И слава Богу. На мгновение Диксон решил, что Джорджу удалось обойти закон о первородстве и продать замок.
Он в сопровождении Мэтью переместился к дальней стене зала и не без труда нашел себе место у колонны. Через минуту началась церемония. Девушки в длинных белых нарядах парами проходили по центру зала, держа перед собой толстые и длинные белые свечи. Они что-то декламировали, но Диксон не понимал слов. Он говорил по-французски, по-немецки, а в последние десять лет – по-малайски, но латынь изрядно подзабыл. Ему тотчас припомнились школьные уроки истории Древнего Рима, и Диксон задумался: что произошло с Балфурином, если по замку шествуют леди, похожие на девственных весталок? На помосте в конце зала появилась женщина постарше, подождала, пока толпа гостей обратила на нее внимание, и заговорила:
