При этом Влад почти автоматически зафиксировал, что этот глядящий на него исподлобья крепыш, судя по всему, левша. Что ни о чем не говорило.
И обо всем.
Чтобы разрядить обстановку, землянин решил поздороваться на понятном для всех народов Схомии аррагейском языке. Придав голосу максимум доброжелательности, пожелал ясного горизонта:
– Торрум оват!
– И тебе чистого, – ответил всадник и, глядя куда-то в сторону, не без гордости добавил: – Я понимаю ваш.
Голос его звучал невыразительно, глухо, но при всем при том очень уверено. Очень.
Влад спрыгнул с башни на лобовой выступ корпуса, оседлал шар космической антенны и, оказавшись почти на одном уровне с всадником, представился:
– Я – Влад.
Тиберриец кивнул:
– Гэндж.
Влад перевел для себя: «Гэндж – означает “смельчак”» и заметил:
– Я рад, что ты гэндж, Гэндж. И я хочу спросить у тебя, Гэндж.
– Давай спросить.
– Зачем ты здесь, Гэндж?
– Населяю здесь. А ты, не свой?
Простой ответ и столь же немудреный вопрос поставили землянина в несколько затруднительное положение. Если не сказать – в тупик. Но Влад нашелся:
– Я здесь служу.
– Можно, – будто разрешил Гэндж, а потом, резко хлопнув по холке забеспокоившегося коня, предъявил: – Нам нужен фенгхе.
– Фенгхе? – Такого слова Влад не знал.
Тиберриец, заметив его недоумение, махнул в сторону контейнера и повторил:
– Нам нужен фенгхе.
До Влада дошло, что речь идет о грузе. Присвистнув от удивления, спросил:
– Зачем вам эта штука, Гэндж? Слышал, вы ее за греховную держите.
– Надо, – ответил тиберриец. – Сильно надо.
– Верю. Но я не могу его отдать, Гэндж.
– Зачем?
– Это не мой раймондий. Или как ты его там… фенгхе. Да?
– Фенгхе, – подтвердил Гэндж и продолжил гнуть свое: – Сильно надо. Отдай.
Влад мотнул головой:
– Отставить, Гэндж. Я не уполномочен раздавать подарки.
– Как? – не понял его Гэндж.
– Не имею я права распоряжаться грузом. Не могу я его раздавать налево-направо. Никому не могу. И вам не могу. При всем уважении. – Влад старался говорить медленно, тщательно подбирая и четко выговаривая каждое слово. – Груз не мой. Я его только охраняю. Понимаешь?
– Понимаешь. Чей?
Влад ткнул рукой в неприглядную муть чужого неба:
– Хозяева там, Гэндж.
– Хозяева – там, фенгхе – нет там. Мы здесь, и фенгхе здесь. Мы забираем.
– Отставить, Гэндж. Те люди, – Влад вновь показал на небо, – договорились с вашим правительством.
– С правителями?
– Так точно, Гэндж. С федеральными вашими правителями.
– Которые в Киарройоке?
– Да, которые в Киарройоке. Именно с ними. А у нас так: слово сказано – дело сделано. И обратного хода нет.
Тут Владу показалось, что Гэндж улыбнулся. Сдержанно, но улыбнулся. Это удивило. Как уверял инструктор-этнограф, тиберрийцы никогда не улыбаются. Или улыбка почудилась? Быть может, принял за нее игру света? Возможно. Бывает. Тени любят лить пули.
Гэндж какое-то время молчал, что-то обдумывая. Но ничего нового не сочинил, никаких свежих аргументов не родил и вновь завел шарманку:
– Киарройок там, но фенгхе нет там. Мы здесь – фенгхе здесь. Мы забираем.
Столь незамысловатая, грубо говоря – первобытная, логика убедить Влада, безусловно, не могла. Отвергая предложенную схему, он мотнул головой туда-сюда – нет. Потом сообразил, что тиберриец может и не знать такого жеста, продублировал словами:
– Нет, Гэндж. Нет. – И счел нужным предупредить: – Чтобы забрать фенгхе, вам придется убить… Меня… И еще кое-кого.
– Хорошо, – спокойно согласился Гэндж убить всех желающих. Гордо вскинул голову и впервые за время разговора прямо посмотрел на Влада. С откровенным вызовом.
Влад выдержал его взгляд и, не отводя глаз, предупредил:
– Мы будем защищаться.
Гэндж не возражал и даже подтвердил за чужаками такое право:
– Так.
– Слушай, Гэндж, – Влад постучал каблуком по броне, – там у меня коман… Начальник там у меня. Пойду, скажу ему, что вам нужен фенгхе. Доложу по команде. Может, скажет чего умного. Лады?
– Хорошо. Но – время.
– Я быстро. – Влад встал, собрался было развернуться, но остановился и попросил: – Ты это… Ты вот что, Гэндж. Не стреляй мне, пожалуйста, в спину. Хотя бы пока.
Тиберриец рявкнул в ответ нечто непереводимое. Видимо, выругался. И раздраженно сплюнул. Не понравилось ему, похоже, что Влад заподозрил в подобном коварстве. Обиделся. И даже конь его, косящий умным глазом, будто понял все – фыркнул, недовольно пожевал пенистым ртом мундштук и отбросил копытом попавший под раздачу камень.
– Ну и чего там? – спросил Воленхейм, когда Влад, задев по пути плечом короб фильтров, скатился во чрево вездехода.
– Мы атакованы, – выдохнул Влад.
– Чего-чего?! – не поверил Воленхейм.
– Мы атакованы, сэр, – повторил Влад, потирая ушибленное место. – Братьям тиберрийцам приспичило вернуть себе раймондий.
– На полном серьезе?
– Так точно, сэр. Они не шутят.
На лице Воленхейма загуляла нехорошая улыбка:
– Сколько их там?
– Столько же, сколько на экране. Одиннадцать штыков. Вернее, арбалетов.
– Арбалетов?
– Взрослого оружия не видел.
– Да откуда ему взяться! – Воленхейм, нервно потирая руки, затараторил: – Ну-ну, посмотрим. Посмотрим-посмотрим. Ну-ну…
В интонациях его голоса вдруг зазвучала радость, похожая на радость человека, который чего-то очень долго ждал и вот наконец-то получил. Столь неожиданная реакция начальника озадачила Влада, и он осторожно поинтересовался:
– Сэр, а что, раньше с вами подобного не случалось?
– Нет, мать их, никогда! – признался возбужденный Воленхейм и вдруг понес невнятное о чем-то наболевшем: – Никогда такого… Никогда… Представляешь, служивый? Никогда. Но я говорил… Сто раз им говорил. А они мне… Дурак ты – они мне. Чуханили, мать их! Гнобили. А я предупреждал… А они… А я-то… И вот! Каково, мать их?! Вот то-то!.. Влад прервал его бессвязное бормотание:
– Я так понял, сэр, что и другие экипажи не сталкивались с такими проблемами?
Воленхейм посмотрел на него мутными глазами, не понимая, о чем он.
– Говорю, и других парней аборигены раньше не беспокоили? – повторил Влад вопрос, невольно повысив голос.
Наконец до Воленхейма дошел смысл слов, и он подтвердил:
– Ну да, мать их, никогда такого не было.
– Тогда… – Влад пожал плечами. – Тогда как-то странно все это, сэр.
– Еще бы! – Воленхейм треснул кулаком по обзорному экрану. – Нарываются зверюшки! Ей-ей, нарываются. Ну и хорошо, клепаный форс! Ну и славно, мать их. Засадим им, служивый, по полной!..
Он резко встал, лихорадочным движением вытащил из кармана плоскую металлическую флягу и незамедлительно приложился. Хорошо так приложился. Желтоватый напиток, распространяющий дешевый запах алкогольного эрзаца, струйками стекал по давно не бритому подбородку. Выпирающий кадык гулял, будто поршень насоса. Пробка фляжки болталась на цепочке, как сошедший с ума маятник судьбы.
Зрелище было неприятным. Влад отвернулся. Чтобы занять себя, направил одну из камер слежения на Гэнджа и несколько секунд держал под наблюдением. Тот, ожидая возвращения переговорщика, спокойно дымил сигарой – красный огонек то ослабевал, то разгорался. Строгое лицо тиберрийца не выражало ничего, кроме уверенности в себе и в своей правоте.
И вдруг Влад поймал себя на мысли, что этот суровый мужик ему по душе. Что, как это ни странно, вызывает он уважение.
Удивившись, прислушался к себе.
Чувство симпатии к налетчику явно шло не от ума, оно шло от чего-то безотчетного. В нем присутствовало нечто глубинное, древнее. Это скорее даже и не чувство было – чутье. Настоящее такое чутье. То самое, которое зовут звериным. Известно: всякий зверь чует силу другого зверя. И уважает его за эту силу. Если, конечно, сам силен. Если нет, то он его просто-напросто боится. Боится, поджимает хвост и делает ноги.
Заметив краем глаза, что напарник оторвался от соски, Влад поторопил его с решением:
– Так что предпримем, сэр?
– Буфем ых ашить, – пробурчал Воленхейм, вытирая рот плечом.
– Не понял, сэр?
Воленхейм аккуратно закрутил пробку, утопил флягу в кармане, только потом повторил:
– Будем гасить уродов!
Влад оценивающе глянул на Воленхейма и осознал, что его дерганый начальник не шутит. И тут же понял, чем питается его решительность. Корявым пойлом, криво легшим на косую дурь. Этим. Видно, не впервые за сегодняшний вечер приложился дядя – стало глючить. Всерьез и затейливо. С выходом на поверхность всего накопленного за жизнь дерьма. Что не есть хорошо – что есть плохо, ибо не лечится. В таком состоянии дров можно наломать изрядно.
