Читаем без скачивания Воскрешение из мертвых (сборник) - Николай Томан

— Читала я трактаты католических богословов и кое-какие сочинения ваших коллег в «Журнале Московской патриархии», — продолжает Настя, глядя на Дионисия и удивляясь густоте его бороды, почти не тронутой сединой. — Тоже проявляют интерес к проблемам современной науки.

— А мы с Андреем не пишем, мы только почитываем, — добродушно посмеивается бывший профессор богословия. — Не о том речь, однако. Мы хотели показать вам расчеты одного физика, нашедшего способ общения со всевышним посредством математического моделирования. Сам он до этого дошел или господь бог его на это надоумил, сие нам неведомо, только он похвалялся, будто в состоянии смоделировать с помощью математики чуть ли не самого господа бога.

Хотя от Насти не ускользает ирония, таящаяся в словах старого богослова, она не без любопытства всматривается в математические формулы и какие-то геометрические фигуры, начертанные на листках, протянутых ей Десницыным.

— Разбираетесь, что тут у него такое? — щуря глаза, спрашивает Дионисий. — Не бессмыслица ли какая?

— Да нет, не бессмыслица, — задумчиво произносит Настя. — Однако объяснить вам, что тут такое, я не смогу.

— Ну да это сейчас не так важно, главное, чтобы не было белиберды, выдаваемой за высокую премудрость.

— Похоже, что это написано человеком действительно сведущим в физике элементарных частиц. О чем он тут с вами говорил? — спрашивает Настя, теперь уже почти не сомневаясь, что это тот самый физик, на защите диссертации которого она присутствовала.

— Да обо всем. Так и сыпал всяческими новшествами из области микромира. А смысл его разглагольствований сводился, насколько я понял, к тому, что в мире этом не действительны почти все существующие ныне законы физики…

— Ну, положим, далеко не все, — усмехается Настя.

— Но главные. Закон причинности, например, — снова лукаво щурит глаза старый богослов. — По его утверждению выходит, что причинностью обусловлены там не все явления. В соотношении неопределенностей, например, вы и сами допускаете некоторое нарушение причинности, ибо не в состоянии с достаточной убедительностью объяснить, почему микрочастица не может одновременно иметь строго определенную, координату и импульс.

Заметив удивленный взгляд внука, Дионисий посмеивается.

— Он все никак не может примириться с тем, что мне, богослову, известны эти премудрости современной физики. Но это и тебе надобно знать, ибо это для нас, богословов, не только лазейка, как уверяют атеисты, а настоящая брешь в стройной системе материалистической науки.

Доктор богословия Дионисий Десницын говорит об этом легко, свободно и даже с каким-то удовольствием, будто он преподавал всю жизнь не богословие, а диалектический материализм. И Настя думает: «Вот ведь что современная наука делает с отцами православия!»

Со все возрастающим любопытством всматривается она в лицо Дионисия — что-то он еще скажет, к чему клонит?

— Но соотношение неопределенностей Гейзенберга, в общем-то, понятно. Об этом много писалось, — продолжает Десницын-старший. — А есть ведь и новые данные о капризах микромира. Как с ними быть?

— Какие же именно новые данные? — любопытствует Настя.

— Да то хотя бы, что в микромире течение времени оказывается обратимым. Что течет оно не только от прошлого к настоящему, но и от настоящего к прошлому.

— Ну, это лишь предположение некоторых теоретиков, и весьма спорные притом.

— Потому что не доказаны экспериментально или это вообще «запрещено» марксистской теорией? — лукаво усмехается старый богослов.

— Почему же запрещено? — удивляется Настя. — Просто нет ничего удивительного в том, что в некоторых, отдельно взятых элементарных уровнях материи кое-кем из ученых допускается обратимость времени. Разве это не может быть следствием неразличимости в столь малых масштабах субатомного мира, какое из происходящих в нем событий более раннее, а какое более позднее? Во всяком случае, на современном этапе исследований вовсе не исключена подобная неточность.

Хотя такое объяснение, видимо, удовлетворяет Дионисия, он все еще не хочет сдаваться. Наверное, посетивший его физик вселил в него немалые сомнения по вопросу незыблемости принципа причинности.

— Может быть, в данном случае вы и правы, — не очень уверенно говорит он. — Однако тут очень уж все туманно… В этом субатомном мире часть, оказывается, может быть больше целого. Это правда?

— Да, правда, — утвердительно кивает Настя. — Каждая элементарная частица состоит там как бы сразу из всех элементарных частиц. Элементарность субатомного мира — это ведь не дробление мелкого на еще более мелкое…

— Имею некоторое представление об этом. Более того, вполне согласен с Гегелем и Энгельсом о «дурной» бесконечности. Это в том смысле, что элементарные частицы не «состоят из…», а «превращаются в…». Не так ли?

— Конечно. Неисчерпаемость тут понимается не в количественном отношении. Она включает в себя качественные скачки и переходы к совершенно новым типам отношений и даже, пожалуй, перевоплощений.

— Ну, а если элементарная частица может быть и сама собой и состоять из других, даже больших, чем она сама, то ведь и идея триединого бога: бога-отца, бога-сына и бога — духа святого — не так уж нелепа, хотя атеисты считают представление об этом единстве ниже всякой критики.

— Но ведь, кажется, еще Лев Толстой…

— Вот именно! — живо перебивает ее Дионисий. — Именно он утверждал, что догмат о святой троице не может быть принят разумом, так как часть будто бы не может быть равна целому. Но ему это простительно — тогда не только он, но и вся мировая наука ничего не знала о каверзах микромира.

— А не обидно для всемогущего бога сравнение его с микрочастицей? — улыбаясь, спрашивает Настя. — Ведь в «Православном катехизисе» сказано, что «бог-отец не рождается и не исходит от другого лица. Им из ничего созданы небо и земля, видимый мир и невидимый. Он есть дух вечный, неизменяемый»…

— «Всеблагий, всеведущий, всеправедный, всемогущий, вседовольный и всеблаженный», — продолжает за нее Дионисий. — И, будучи столь всемогущим, ему ничего не стоит, наверно, перевоплотиться во что угодно, в том числе и в микрочастицу. Идея эта не мне, однако, пришла в голову. Ее подсказал нашим богословам тот самый физик, который исписал своими формулами всю эту бумагу. Он вообще убежден, что микромир — это та область, которая подвластна лишь всевышнему…

— Он просто шарлатан, этот ваш физик! — возмущается Настя. — Он бесчестно спекулирует временными затруднениями субатомной физики.

— У нас есть сведения, что он имеет ученую степень. К тому же ссылается на авторитет западных ученых. А по их данным в микромире нарушен даже такой священный закон материализма, как закон сохранения энергии.

— Такая возможность лишь допускается, и только потому, как остроумно заметил один тоже западный физик, что природа охотно закрывает глаза на эти нарушения, если они происходят в достаточно короткое время. В течение секстильонной доли секунды, например.

— Субатомный мир, значит, действительно полон загадок?

— Да, тут мы еще не все знаем, так как не умеем пока достаточно точно решать уравнения современной теории элементарных частиц.

— Ну, а если бы нашелся математик, который решил бы их точно? Мог бы он средствами одной только математики, без эксперимента, разгадать тайну субатомного мира?

— Я лично не очень в этом уверена, — задумчиво покачивает головой Настя. — Но, с другой стороны, математическое моделирование явлений природы играет в теории значительную роль. Некоторые ученые даже утверждают, что современная теоретическая физика вообще развивается преимущественно методом математических гипотез.

— Так полагают только математики?

— Не только они.

— Ну, а вы?

— Я просто не могу не считаться с фактами. А факты подтверждают справедливость этих утверждений. Многие открытия действительно были сделаны «на кончике пера» математиков.

— Вы не отрицаете, значит, что одним лишь математическим моделированием можно сделать фундаментальное открытие?

— Видимо, можно. Но имейте в виду, что существует еще и «математический идеализм», отрывающий математические абстракции от отображаемых ими реальных предметов и процессов окружающего нас мира.

— Вот вы и помогите нам в этом разобраться, — протягивает ей Дионисий собранные со стола листки с математическими формулами. — Покажите их кому-нибудь более вас сведущему в математике.

Андрей, не участвуя в беседе, слушает деда и Настю с большим вниманием, дивясь не столько познаниям Дионисия в области естественных наук, сколько спокойствию Насти. Конечно, она могла бы не раз поставить его в тупик или с помощью своей философской науки опровергнуть какие-нибудь богословские догматы, но она даже не попыталась сделать это.