— Совершенно не понимаю, как можно брать кушанье дважды. Берут ровно столько, чтобы хватило.
Пан Мачей глянул на дочь с укоризной. Он не понимал, как можно забыться настолько, чтобы проявить настроение так бестактно. Но Вальдемар ничуть не устыдился, наоборот, ему стало весело. Он злорадно глянул на тетку, проказливо — на Стефу, усмехнулся и подозвал лакея:
— Яцентий! Подай еще спаржи!
Пани Идалия поджала губы. Пан Мачей вновь посмотрел с укором, на сей раз на внука. Стефа и Люция сдерживали смех. Лишь уголки губ Стефы подрагивали, выдавая, как развеселила ее эта сцена.
Вальдемар это заметил. Он принялся шутить с паном Ксаверием и наконец предложил:
— Пан Ксаверий, приезжайте в гости ко мне в Глембовичи на все лето, согласны? У вас будет все, чего душа желает. Каждый день суп по-королевски, спаржа — потому что я вдруг полюбил спаржу, — шахматы, иллюстрированные журналы. Вы ведь ужасно любите фейерверк? Я его устрою в вашу честь. Как, согласны?
Пан Ксаверий вынул из бездонного кармана сюртука огромный платок, тщательно вытер лысину и лишь после этого ответил:
— Да уж зачем я вам, пан майорат? Я уж в Слодковцах доживать буду…
— В Слодковцах появится кое-кто другой, помоложе. Вы ведь не сумеете развлекать дам как должно, верно? Для этого надо иметь способности, какими мы с вами не располагаем. А здесь моя тетушка предпочитает видеть кого-нибудь позабавнее.
Пани Идалия пожала плечами и бросила с кислой миной:
— Не приписывайте мне собственные капризы. Вальдемар поклонился с чрезвычайно серьезным видом:
— Всегда к вашим услугам, милая тетушка… Потом повернулся к Стефе:
— Пани Пророчица, а как, по-вашему, — оставаться пану Ксаверию в Слодковцах или ехать ко мне в Глембовичи?
— Вряд ли от моего мнения многое зависит, — ответила Стефа чуточку раздраженно.
Вальдемар устремил на нее серые проницательные глаза, в которых играли бесенята. Встряхнул головой и сказал с притворным сожалением:
— О, горе! Вы безжалостны ко мне! Что ни скажу, в ответ — презрение… Люци, почему ты не расположила до сих пор панну Стефанию на мою сторону? Ты обязана это сделать!
Люция глянула на мать и опустила глаза. Она явно хотела что-то ответить, но суровое лицо матери заставило девочку замолчать. Зато заговорил пан Мачей, пытаясь сменить тему:
— Вальди, ты останешься на ночь?
— Господи спаси, а зачем? Дам поручения Клечу и уеду, — он глянул на Стефу и добавил: — Вот разве что панна Стефания захочет, чтобы я остался в качестве партнера для тенниса. В таком случае я забуду пока что о Глембовичах.
— Вальди, я ведь серьезно, — прервал его пан Мачей, весьма недовольный его словами.
— Но я не шучу! Панна Стефания может уговорить меня остаться. Итак, я готов выслушать приговор…
Склонив голову, он плутовски посмотрел на Стефу.
Стефе кровь бросилась в лицо. С каким удовольствием она швырнула бы в лицо молодому магнату тарелку или салфетку!
Подняв на него полные гнева глаза, она сказала:
— Я ведь уже говорила вам, что не играю в теннис. Повторяю еще раз.
— Ах! В таком случае я стану вашим учителем. Гарантирую прекрасные результаты.
— Вы слишком добры ко мне, — бросила Стефа гневно.
Вальдемар продолжил:
— Эти кораллы вам необычайно идут. Они выглядят аппетитно, словно спелые вишни. Будь я воробьем, не отпустил бы вас так просто, пока не склевал все до одного. А так мне остается лишь глотать слюни.
Стефа побледнела, закусила губу и, смерив Вальдемара ледяным взглядом, опустила глаза.
Обед закончился. Баронесса встала и, ни на кого не глядя, быстро покинула зал.
Стефа тоже встала из-за стола и, поклонившись пану Мачею, направилась к двери.
Вальдемар проворно заступил ей дорогу и сказал:
— Благодарю вас за приятное vis-a-vis[8].
Стефа отступила и прошла мимо, не глядя на него. Молодой магнат задумчиво посмотрел ей вслед. Когда она исчезла за дверями, он молча отправился в кабинет, сел в кресло, достал портсигар и принялся разжимать сигару с необычайным вниманием и тщанием.
Нахмурившись, он сидел без движения. В серых глазах играли зловещие огоньки. Уютно развалившись в кресле, сказал, не вынимая изо рта сигары:
— Да она мне попросту дала по морде…
И, развеселившись от собственных слов, прошептал:
— Лихая девчонка! И темперамент, как у черта!
III
Через два часа майорат распрощался с управителем.
— Ну вот и все. Если произойдет что-то непредвиденное, телефонируйте, я буду дома.
Управитель Клеч почтительно поклонился, едва коснувшись руки магната, и спросил удивленно:
— Пан майорат надолго покидает Слодковцы?
— Самое малое на неделю, а то и дольше.
— В таком случае нужно решить еще одно дело.
— Слушаю.
— Какую четверку пан прикажет запрягать в Слодковцах — каурых, гнедых, караковых?
— Почему вы спрашиваете?
— Потому что каурые — кони очень нежные. Пани баронесса часто ездит в Шаль, к графам Чвилецким. Это всего лишь четыре мили, и дорога хорошая. Но баронесса любит быструю езду. Не мне решать, но я предпочел бы, чтобы одна четверка была употребляема исключительно для разъездов баронессы, чтобы мне за эту упряжку уже не отвечать.
Вальдемар поднял голову и, удивленно глядя на Клеча, спокойно сказал:
— В любом случае за упряжку отвечаете не вы, а кучер.
Клеч смешался:
— Да, вот именно… Но я отвечаю за коней, которых даю…
Михоровский, потерев лоб, спросил:
— А что, не все равно моей тетке, на каких ехать конях?
Клеч смутился еще больше:
— Нет. Пани баронесса всегда сама решает и приказывает: когда каурых, когда караковых…
— Ну так пусть все и остается по-прежнему.
Клеч понял, что эта тема магнату неприятна и пора откланяться. Он глянул на хозяина: лоб нахмурился, губы плотно сжаты. Глаз не видно, но выражение их наверняка суровое.
Майорат всегда был вежлив с теми, кто ему служил. Но управитель хорошо знал: нахмуренные брови, покривившиеся губы и небрежность позы — признаки дурного настроения хозяина. Он поклонился.
— Простите, что я осмелился…
— Ну что вы! — примирительно сказал Михоровский, словно извиняясь и одновременно сердясь за то, что вынужден извиняться.
Он посмотрел на управителя. Тот понял, что пора уходить.
— Мое почтение, — поклонился он.
— До свидания, — бросил майорат коротко.
Управитель вышел. Михоровский облегченно вздохнул.
— Вечно — жалобы на тетку, — буркнул он. — И вечно жалуется Клеч. Ну, сегодня он, надеюсь, понял. Не люблю так выговаривать людям, но…
Появился камердинер Яцентий:
