Сегодня он брел знакомым путем медленней, чем обычно. Страшно болело предплечье. Минутами боль была так сильна, что лапы его подгибались и он спотыкался. Несколько раз гризли заходил в ручей по плечи, давая холодной воде хорошенько промыть раны. И мало-помалу кровотечение прекратилось. Но боль стала еще нестерпимей.
Была и другая причина, почему Тэр избирал этот путь, когда бывал нездоров или получал какие-нибудь увечья. Путь вел к зеленой лужайке с жидкой грязью — его лечебнице.
Солнце садилось, когда медведь наконец добрался туда. Нижняя челюсть его отвисла. Голова все ниже склонялась к земле. Он потерял много крови и выбился из сил, а боль в плече мучила так сильно, что гризли хотелось только одного — вцепиться зубами в этот непонятный огонь и рвать, рвать его в клочья.
Грязевая ванна имела футов двадцать — тридцать в диаметре. Посредине отстоялось зеркальце чистой воды… Грязь была жидкой, прохладной, золотистого цвета, и Тэр погрузился в нее по плечи. Затем он осторожно привалился на раненый бок. Прикосновение прохладной глины к больному месту действовало, как целительный бальзам. Она залепила рану, и Тэр почувствовал облегчение.
Долго еще лежал он на этом мягком и прохладном ложе. Солнце зашло, сгустились сумерки, яркие звезды высыпали на небе, а Тэр все еще лежал, исцеляя первые раны, нанесенные ему человеком.
4. ПЛАНЫ ОХОТНИКОВ
На опушке леса, в котором ель перемешалась с пихтой, сидели Ленгдон и Отто и курили трубки. Костер уже догорал, и последние красные угольки тлели у их ног. В горах на этой высоте по ночам бывает холодно, и предусмотрительный Брюс поднялся и подбросил новую охапку сухих еловых веток. Затем снова поудобнее улегся, растянувшись во весь свой рост, положил голову на корни ближнего дерева и рассмеялся.
— Смейся, смейся, черт побери! — проворчал Ленгдон. — Говорят же тебе, я дважды попал в него, Брюс. Уж дважды-то как пить дать! А ведь я был в чертовски незавидном положении!
— Особенно когда он смотрел сверху и ухмылялся тебе в лицо, — возразил Брюс, не упускавший возможности посмеяться над неудачей товарища. — Джимми, ведь на таком расстоянии ты бы мог и камнем его пристукнуть.
— Но ружье-то было подо мной! — в который уж раз оправдывался Ленгдон.
— Что и говорить, самое подходящее место для ружья, когда идешь на гризли, — не унимался Брюс.
— Тебя бы на эту кручу! Цеплялся и руками и ногами… Еще немного, и пришлось бы пускать в ход зубы. — Ленгдон сел и, выколотив пепел из трубки, заново набил ее. — Брюс, а ведь это самый большой гризли в Скалистых горах!
— И его шкура уже могла бы стать украшением для твоего рабочего кабинета, Джимми, если бы ружье не оказалось под тобой.
— Она и будет его украшать. Я не отступлюсь, — торжественно объявил Ленгдон. — Решено. Разбиваем здесь лагерь. Я доберусь до него, пусть придется потратить хоть целое лето. Я не променяю его и на десяток других. Девять футов, а то и больше! Голова в бушель.[17] А шерсть на плечах дюйма на четыре. И мне, пожалуй, даже не жаль, что я не убил его. Ему всыпали, и впредь он будет держать ухо востро. Теперь охота становится по-настоящему интересной.
— Безусловно, — подтвердил Брюс. — Особенно если снова повстречаться с ним в ближайшие дней семь, пока раны у него еще побаливают. Только смотри, Джимми, лучше уж не прячь тогда ружье под себя… Не стоит…
— А как ты смотришь на то, чтобы стать здесь лагерем?
— По мне, так лучше и не придумаешь: дичи сколько угодно, хорошее пастбище, чистая вода.
Помолчав, Брюс добавил:
— Рана у него нелегкая. Когда он был на вершине, кровь из него так и хлестала.
При свете костра Ленгдон взялся за чистку ружья.
— А как, по-твоему, он не удерет?.. Не может случиться, что он уйдет отсюда совсем?
Брюс даже крякнул от негодования.
— Удерет?.. Чтоб он да сбежал? Он, может, и удрал бы, будь он черным медведем. Но он — гризли. Хозяин в этих местах. Может статься, он некоторое время и будет избегать этой долины, но бьюсь об заклад, уходить отсюда и не подумает. Чем сильнее донимаешь гризли, тем больше он лезет на рожон. Ты гоняешь его, не давая ему передышки, а он лезет на рожон все отчаянней. Пока не сдохнет. И если тебе так приспичило, то мы его, конечно, заполучим.
— Да, приспичило, — повторил Ленгдон с ударением. — Его размеры побивают все рекорды, или я ничего не смыслю. И он нужен мне, Брюс. До зарезу… Как ты думаешь, удастся нам выследить его утром?
Брюс покачал головой.
— Дело не в том, чтобы выследить, — заметил он, — а в самой охоте. После того как на него нападут, гризли все время переходит с места на место. Из этой округи он не уйдет, а вот на открытых склонах больше уже не покажется. Метусин должен быть здесь с собаками дня через три-четыре. Вот когда мы пустим в дело свору эрделей,[18] тогда пойдет потеха.
Ленгдон взглянул на огонь через отполированный канал прочищенного ствола и сказал с явным сомнением:
— Не верится мне, чтобы он нагнал нас и через неделю. Уж очень гиблыми местами мы шли…
— Ну, этот старый индеец не сбился бы с нашего следа даже на голых скалах, — убежденно заявил Брюс. — Он будет здесь дня через три, не больше, разве что собаки по глупости будут слишком уж лезть в драку с дикобразами и перекалечатся. А когда они прибудут… — Брюс встал и потянулся всем телом, — вот тогда-то и пойдет потеха, — закончил он. — По-моему, медведей в этих горах такая пропасть, что не пройдет и десяти дней, как все наши собаки будут перебиты… Хочешь пари?
Ленгдон щелкнул замком, ставя ствол ружья в боевое положение.
— Я доберусь до этого медведя, — сказал он, пропуская предложение Брюса мимо ушей, — и, думаю, мы сделаем это завтра же. Ты, Брюс, конечно, собаку, съел по части охоты на медведя, но мне все-таки кажется, что рана у него слишком тяжелая, чтобы он забрел очень уж далеко.
Около костра у них были устроены постели из мягких веток пихты, и, последовав его примеру, Ленгдон расстелил одеяла.
День выдался трудный, и усталость взяла свое. Не прошло и пяти минут, как Ленгдон уснул.
Он все еще спал, когда на рассвете Брюс выбрался из-под одеяла. Тихо, чтобы не разбудить товарища, натянул сапоги и четверть мили прошагал по густой росе за лошадьми. Через полчаса он вернулся, ведя Дишпен и верховых лошадей. Ленгдон уже был на ногах и разводил огонь. Ленгдон часто думал, что именно такие вот утра, как это, и помогли ему в свое время разочаровать врачей. Ровно восемь лет назад он впервые попал на север. У него была впалая грудь и больные легкие. „Ну что ж, поезжайте, молодой человек, раз уж вы так настаиваете, — сказал один из врачей, — но вы отправляетесь туда на собственные похороны“. Теперь же его грудная клетка стала шире на целых пять дюймов, а мускулы — железными.
