Головку царицы увенчивала высокая синяя корона с царственным уреем и золотым отворотом.
Тутмос опустился на низкую скамейку и замер, опершись подбородком на сложенные на коленях мускулистые руки. Сейчас он совсем не походил на того веселого, немного рассеянного молодого человека, каким его знало большинство. В часы работы его лицо неузнаваемо менялось — острый прищур глаз, сжатые губы и застывшие черты делали молодого скульптора намного старше.
Ему снова вспомнились слова отца о совершенстве. Да, он был прав. Даже в пределах изображения одного лица оно бесконечно. Конечны лишь силы мастера, его талант. Тутмос знал, что он не исчерпал себя этим изображением, что он может вдохнуть в мертвый камень еще большую жизнь.
Но он сознавал и то, что шаг на следующую ступень совершенства неимоверно труден и, возможно, для этого требуется не только одно желание достичь этого.
Тутмос вздохнул и, протянув руку, сдернул полотно, скрывавшее его новую работу. Это был еще один скульптурный портрет царицы Нефрэт, высотой около пол-локтя.
Если первое изображение было из известняка, то для второго Тутмос избрал песчаник цвета золотистого загара. Он не мог не признать, что выбор материала на этот раз им сделан более удачно. Шероховатая, не до конца отполированная поверхность песчаника прекрасно передавала бархатистую кожу лица молодой женщины.
Стремясь достичь возможно большей живости изображения, Тутмос решил прибегнуть к приему, которым издавна с успехом пользовались скульпторы Кеме, — инкрустировать глаза скульптуры. Белки надо было сделать из голубовато-молочного кварца, роговицы — из прозрачного хрусталя, подкрашенного с обратной стороны таким образом, чтобы создать впечатление радужницы и зрачка.
Сейчас, пытаясь представить себе законченное изображение, Тутмос все сильнее склонялся к мысли, что, кроме более нежной обрисовки черт и выражения тихой задумчивости, ничего нового им не найдено.
Он повернул голову и окинул взглядом многочисленные гипсовые портреты, расставленные на полках. Это были отливки с масок, снятых с различных людей — молодых и старых, мужчин и женщин, красивых и уродливых. Острый взгляд скульптора подметил и выявил самые характерные черты каждого — созерцательное благодушие, алчность, затаенную злобу, печаль, невозмутимую сдержанность, детскую доверчивость, старческую умудренность. На каждом из этого разнообразия лиц и выражений Тутмос учился постигать внутреннюю сущность человека и возможность воплощения ее в камне.
Рассматривая и сопоставляя эти изображения, Тутмос видел объединяющую их естественную простоту и жизненность.
Он вспоминал подавляющее своей гранитной тяжестью изображение божественного воителя Сенусерта[16] в Ипет-Исуте, застывшие в своем царственном величии статуи фараона Хафра[17] и колоссальные фигуры фараона Аменхотепа[18], высотой сорок с лишним локтей, у Врат царей. Неужели освященные веками каноны, надменно запечатленные в изображениях царственных лиц, довлеют над ним, когда он работает над портретом Нефрэт?
Тутмос внимательно всматривался в скульптуры царицы, стремясь разгадать истоки той холодной величественности, что неуловимо сковывала жизнь прекрасного лица Нефрэт.
Во дворе, приближаясь, зазвучали неторопливые голоса, и вскоре в мастерскую вошли три человека. Двое были известными скульпторами — высокий худощавый Юти и благообразный старик Мен. Сопровождал их сын Мена Бек[19], девятнадцатилетний юноша с нежными, почти девичьими чертами тонкого лица.
Тутмос почтительно приветствовал знаменитых мастеров — старых друзей отца.
— Привет и тебе, почтенный Тутмос! — с уважением, как равному, отвечал Мен, зорко оглядывая смутившегося хозяина.
Резкий, беспощадный к себе и другим, Юти стремительно пересек комнату и громко сказал, внимательно рассматривая изображения Нефрэт:
— Наше искусство подобно восхождению на гору, и трудность его не только в подъеме, но и в том, что, достигнув вершины, нужно уметь остановиться, ибо следующий шаг уже ведет вниз. Взгляни, почтенный Мен, на первую и вторую работу нашего молодого друга.
Мен, сердито сопя, долго разглядывал обе скульптуры. Наконец, он сказал, неодобрительно покачав головой:
— Мне понятно стремление молодых идти своими путями, найти новые приемы изображений, хотя я, будь это в моей власти, ограничил бы все эти новшества одной лишь живописью. — Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжал: — Наше искусство, угодное богам, имеет свои древние и священные традиции. Разве не в сотворенные нашими руками двойники тела переселяется жизненная сила Ка[20] после смерти человека? Разве не с помощью нашего искусства приобретается вечная жизнь в полях Иалу[21], которую не всегда могут дать парасхиты и хоахиты[22]. И, наконец, не созданные ли руками скульпторов изображения древних фараонов, да живут они вечно, нерушимо возвышаются вот уже сотни лет над землей Кеме? Нет, мы не можем уподоблять наши творения тем игривым каменным безделушкам, что служат лишь для украшения и забавы. Мы трудимся для вечности. А кто, как не фараон, сын Ра, да живет он вечно, и его родственники, достойны ее? И вот в их изображениях более всего необходимо соблюдение вековых традиций. А что я вижу?
Мен покраснел от гнева, и голос его стал хриплым:
— Пиаи, этот мальчишка, осмелился изобразить в камне обнаженное тело принцессы Бакетатон! Не смей возражать своему отцу! — повысил голос старик, увидев, что Бек собрался что-то сказать в защиту своего друга Пиаи.
Юти, внимательно слушавший речь Мена, воспользовавшись паузой, сказал с легкой улыбкой:
— Каждое поколение мастеров приносит новизну в наше древнее искусство. Вспомни, почтенный Мен, сколь отлична базальтовая статуя великого воителя Тутмоса, победителя Кадеша и Митанни[23], от статуй фараона Яхмеса[24], изгнавшего гиксосов, которые, в свою очередь, также не похожи на более ранние изображения. А совершенно отсутствовавшие раньше обнаженные фигуры женщин? Ведь они появились не более двухсот лет назад. Я согласен с тобой, почтенный Мен, только в одном — мы действительно должны воздерживаться от чрезмерной правдивости, воплощая в камне образ фараона, да живет он вечно, или членов его семьи. Наш фараон в своей борьбе с уасетским жречеством не щадит даже древнего величия Большого Дома[25]. Но он еще молод, горячность его оправдана. Тем более мы должны возвеличивать образ фараона, сына Ра, в глазах неджес[26]. Тебе же, почтенный Тутмос, я скажу, что я восхищен твоими работами, но сумей же не переступать грани, отделяющей носителей божественной власти от неджес!
