Читаем без скачивания Как рыть могилу - Адольфо Касарес

Он и просидел у них весь день. И вернулся на следующий. Сел за тот же столик, попросил кофе и темную канью.

– Видишь? – спросил Аревало.

– Что я вижу? – спросила Хулия.

– Еще один человечек.

– Некоторая разница все же есть, – ответила Хулия и рассмеялась.

– Не знаю, как ты можешь смеяться, – сказал Аревало. – Я больше не могу. Если он из полиции, лучше знать это сразу. Если позволить ему приходить каждый день и просиживать здесь часами, ничего не говоря и не сводя с нас глаз, у нас в конце концов сдадут нервы; ему останется лишь зарядить капкан – и мы попадемся. Я не хочу больше проводить ночи без сна, ломая голову над тем, что задумал этот новый тип. Я же сказал: всегда кто-нибудь да объявится...

– А может, он ничего не задумал. Просто печальный толстяк... – заметила Хулия. – Я полагаю, лучше всего оставить его в покое, пусть киснет в собственном соку. Переиграть его в его же игру. Если ему угодно являться каждый день, пусть является, платит, и дело с концом.

– Так лучше всего, – ответил Аревало, – но в этой игре выигрывает тот, кто дольше выдержит, а я уже на пределе.

Наступил вечер. Толстяк не уходил. Хулия принесла ужин для себя и для мужа. Они поели на стойке.

– Сеньор не будет ужинать? – с полным ртом спросила Хулия толстяка.

– Нет, спасибо, – ответил тот.

– Ах, хоть бы ты ушел, – вздохнул Аревало, глядя на него.

– Заговорить с ним? – предложила Хулия. – Вытянуть что-нибудь?

– Может, он и не станет говорить с тобой, – отозвался Аревало, – будет отвечать «да, да», «нет, нет».

Но толстяк не уклонился от разговора. Он посетовал на погоду – слишком сухую для посевов, – на людей и их необъяснимые вкусы.

– Как это они до сих пор не разнюхали про ваше кафе? Это самое красивое место на берегу, – сказал он.

– Ну, – сказал Аревало, который прислушивался к разговору, сидя за стойкой, – если вам нравится кафе, значит, вы наш друг. Пусть сеньор просит, что пожелает, – хозяева угощают.

– Раз вы так настаиваете, – отозвался толстяк, – я выпью еще стаканчик темной каньи.

Потом он согласился еще на один. Он уступал им во всем. Играл с ними в кошки-мышки. И вдруг, словно канья развязала ему язык, он заговорил:

– Такое чудесное место, и такие дела происходят. Вот досада.

Взглянув на Хулию, Аревало безнадежно пожал плечами.

– Какие дела? – рассердилась Хулия.

– Я не говорю, что здесь, – признал толстяк, – но рядом, на обрыве. Подумать только, сначала одна машина, потом другая падают в море в том же самом месте. Мы узнали по чистой случайности.

– О чем? – спросила Хулия.

– Кто «мы»? – спросил Аревало.

– Мы, – ответил толстяк. – Видите ли, владельца этого «опеля», что свалился в море, – его фамилия Трехо – несколько лет назад постигло несчастье. Его дочка, молодая девушка, утонула, купаясь тут поблизости. Ее унесло в море и так и не выбросило. Человек этот был вдовец; потеряв дочь, он остался один на свете. Он перебрался жить поближе к морю, в те места, где утонула дочь: наверное, ему казалось – он был уже немного не в себе, но это понятно, – что так он будет рядом с ней. Этот сеньор Трехо – может, вы его и встречали: невысокий, щуплый, лысый, с аккуратными усиками и в очках – был добрейшей души человек, он жил, замкнувшись в своем горе, ни с кем не виделся, кроме своего соседа, доктора Лаборде, который как-то лечил его и с тех пор навещал каждый вечер после ужина. Друзья пили кофе, разговаривали, играли партию в шахматы. И так вечер за вечером. Вы-то, молодые, счастливые, скажете мне: ну и жизнь. Привычки других кажутся порой такими нелепыми, но, видите ли, эта рутина помогает людям перемогаться, потихоньку существовать. И вот однажды вечером, совсем недавно, сеньор Трехо сыграл партию в шахматы из рук вон плохо.

Толстяк замолчал, словно только что сообщил нечто интересное и крайне важное. Потом спросил:

– И знаете почему?

– Я не ясновидящая, – отрезала Хулия.

– Потому что в этот день, проезжая по приморской дороге, сеньор Трехо встретил свою дочь. Может, оттого, что он не видел ее мертвой, он убедил себя, что она жива, что это она. По крайней мере, он поверил, будто видел ее. До конца он не обманывался, но эта мысль захватила его. И думая, что видит свою дочь, он знал, что лучше не приближаться, не заговаривать с ней. Бедный сеньор Трехо не хотел, чтобы иллюзия рассеялась. Его друг доктор Лаборде разбранил его в тот вечер. Немыслимо, сказал доктор, чтобы он, Трехо, культурный человек, вел себя как ребенок, играл с глубокими и священными чувствами; это дурно и опасно. Трехо признал, что его друг прав, но заявил, что если сначала умышленно поддался этой игре, то потом в игру вступили какие-то иные, высшие силы, что-то более могучее, другой природы, быть может, судьба. Ибо случилось невероятное: девушка, которую он принял за свою дочь, – видите ли, она ехала в старом автомобиле, которым правил молодой человек, – попыталась ускользнуть. «Эти молодые люди, – сказал сеньор Трехо, – для просто посторонних вели себя необъяснимо. Заметив меня, они бросились удирать, словно она и вправду была моя дочь и по каким-то таинственным причинам хотела скрыться. Я почувствовал, что под моими ногами вдруг разверзлась пропасть, что этот привычный мир вдруг стал сверхъестественным, и все время повторял в душе: не может быть, не может быть». Он понимал, что поступает нехорошо, но попытался догнать их. Молодые люди снова сбежали.

Толстяк смотрел на них, не мигая, своими водянистыми глазами. После паузы он продолжил:

– Доктор Лаборде сказал ему, что нельзя приставать к чужим людям. «Надеюсь, – повторил он, – что, если ты еще раз встретишь молодых людей, ты не станешь гоняться за ними и надоедать им».

– Совет Лаборде был совсем не плох, – отметила Хулия. – Нечего надоедать незнакомым. А почему вы это рассказываете?

– Ваш вопрос вполне уместен, – подтвердил толстяк, – он попал в самую точку. Ведь мысли каждого скрыты от нас, и мы не знаем, с кем сейчас говорим. А сами кажемся себе прозрачными; но это совсем не так. Ближний знает о нас лишь то, что говорят ему внешние знаки; он поступает как древние оракулы, разглядывавшие внутренности мертвых животных, следившие за полетом птиц. Система эта далеко не совершенна и приводит к всевозможным ошибкам. Например, сеньор Трехо предположил, будто молодые люди убегают от него оттого, что она – его дочь; они же чувствовали за собой Бог знает какую вину и приписывали бедному сеньору Трехо Бог знает какие намерения. Думается мне, на шоссе были гонки с преследованием и они привели к несчастному случаю, к гибели Трехо. Несколько месяцев назад в том же месте при похожих обстоятельствах погибла одна сеньора. Теперь к нам пришел Лаборде и рассказал историю своего друга. Почему-то я сопоставил один несчастный случай или, скажем, один факт с другим. Сеньор, вас я видел в отделе расследований в тот раз, когда мы вызывали вас для дачи показаний, но тогда вы тоже нервничали и, наверное, не помните меня. Цените мою откровенность, я кладу свои карты на стол.

Он посмотрел на часы и положил на стол руки. – Сейчас мне пора уходить, но времени у меня предостаточно, так что завтра я вернусь... – И, указав на стакан и чашку, спросил: – Сколько с меня?

Толстяк встал, сурово простился и вышел. Аревало сказал, словно обращаясь к себе самому:

– Каково?

– У него нет доказательств, – отозвалась Хулия. – Будь у него доказательства, при всем его свободном времени он бы нас арестовал.

– Не спеши, он нас еще арестует, – устало сказал Аревало. – Толстяк идет по верному следу: он расследует наши денежные обстоятельства до и после смерти старухи и найдет ключ.

– Но не доказательства, – настаивала Хулия.

– Зачем доказательства? Ведь есть мы со своей виной на душе. Почему ты не хочешь взглянуть фактам в лицо, Хулия? Нас затравили.

– Давай убежим, – попросила Хулия.

– Поздно. Нас выследят и поймают.

– Будем драться вместе.

– Порознь, Хулия, каждый в своей камере. Выход только один: покончить с собой.

– Покончить с собой?

– Надо уметь проигрывать, ты сама это говорила. Вместе, вдвоем, забыть об этом кошмаре, этой усталости.

– Поговорим завтра. Сейчас тебе надо отдохнуть.

– Нам обоим надо отдохнуть.

– Пошли.

– Ступай. Я приду чуть погодя.

Рауль Аревало закрыл окна, опустил жалюзи, один за другим закрепил шпингалеты, подтянул обе створки входной двери; толкнул задвижку, повернул ключ, наложил тяжелый железный засов.