они стали подниматься на второй этаж по кривой скрипучей лестнице.
В коридоре наверху царила сырость. Обои клочьями свисали со стен, и было совершенно невозможно определить их изначальный цвет. Газовыми рожками тут и не пахло; единственный бледный луч света падал из узкого окна, в которое коридор упирался. На подоконнике сидел большой черный кот и неодобрительно рассматривал неурочных посетителей.
— Пшел! Брысь! — Старичок замахал руками, едва не потушив свечу. — Иди прочь, животное! Сколько раз говорил: за скотину плата отдельная! Жульё!‥
Кот презрительно фыркнул, мягко спрыгнул на пол и затрусил к лестнице. Он был жирный холеный мизантроп и явно устроился в этом мире куда лучше, чем всякие там следователи. Фигаро вздохнул и поискал взглядом комнату номер четыре.
Это была обыкновенная деревянная дверь, не так давно выкрашенная светло-зеленой краской. Оловянный шар дверной ручки тускло блестел сквозь царапины и отпечатки жирных пальцев которые на нем оставили бог весть сколько поколений. На двери висел лист бумаги с синюшными печатями жандармерии, сочно-желтыми — Городского Управления и жеманно-розовыми — Федеральной Милиции. Там же чернела надпись:
НЕ ВТОРГАТЬСЯ! МЕСТО ЗЛОДЕЯНИЯ!
Фигаро вставил ключ в замок. Тот вошел легко и просто, как по маслу. Щелк!
— Гастон! И Вы, господин… э-э-э… не помню, как Вас зовут… Останьтесь снаружи. В комнату не входить пока я не разрешу. Даже если меня там будут убивать. В этом случае бегите за жандармами, но ни в коем случае — мне на помощь. Ясно?
— Ясно, — коротко ответил Гастон. Он был бледен, на широком лбу проступала испарина. На щеках у домоправителя тоже блестели капли пота, что было странно — в коридоре было довольно холодно.
— Мерзость-то какая… — прошептал старичок, кутаясь в свой халатик, но Фигаро и без него чувствовал что-то вроде едва заметного, но, несомненно, ядовитого миазма, разъедающего носоглотку, щекочущего ноздри, невидимой пленкой оседающего на коже. Он повернул ключ и медленно открыл дверь, даже не скрипнувшую на хорошо смаханных петлях.
В комнате было темно и холодно как в склепе.
— Он работал у господина Матика некоторое время, — рассказывал Гастон, пока коляска, управляемая замысловатой ворожбой, пробиралась по узким улочкам Развала. — Сначала в служебном доме, а потом — в усадьбе. Механик. Чинил котлы, чистил дымоходы, занимался водопроводом, печами. Много пил, но мастер был — золото. Я его часто видел — странный и нелюдимый человек. Это если трезвый. Когда закладывал за воротник — а случалось такое частенько — развязывался, но приятнее от этого не становился… Да…
— Судимости?
— Дважды. Оба раза мелкие кражи. Еще раз привлекался за изнасилование, но был оправдан из-за недостатка улик.
— И Матик взял его на службу?
— Нет. На службу его взял я. Мало кто хочет работать у Матика на дому: требуют много, а платят… Платят как обычно. Но одно дело — устроить по недосмотру протечку у какой-нибудь Софочки с Кошачьей Улицы, и совсем другое — у городского головы. А работы в городе и так хватает. Понимаете?
— Понимаю.
— У него был… э-э-э… конфликт с подозреваемой незадолго до смерти. В бумагах все это есть, потом почитаете. Я, если честно, надеялся, что она заявит на него в жандармерию и этого Сплита посадят, но…
— Но вышло иначе.
— Угу. Совсем иначе.
Фигаро чиркнул спичкой о манжет.
Дрожащий огонек мигом изгнал из комнаты всю ее жуть пополам с мистическим ужасом. Нет, ощущение ядовитого холода никуда не делось, но как бы потеряло актуальность — с утра в кабаке, где хозяевам прижимистость не позволяет подкинуть в печку лишнюю лопату угля, воздух бывает и поядреней.
Комната оказалась маленькой и на удивление чистой. Обои в мелкую клетку, на полу — милый коврик с пасторальной вышивкой: коровы, река, пастушок с дудочкой. Мощный дубовый стол с выдвижными ящиками, платяной шкаф в углу, пузатый комод (настоящий антиквариат), узкое окно, наглухо закрытое жестяными ставнями, пара мягких стульев. У окна на железной подставке стояло чудо техники — немецкий керосиновый примус, вычищенный до блеска. На столе — большая масляная лампа.
И широкая двуспальная кровать у стены.
Рядом с кроватью на полу валялась подушка и ворох несвежих скомканных простынь. Из рыжего матраца кое-где вылезал гусиный пух. Возле кровати стоял слабый, но несомненный кисловатый душок, напоминающий то ли о вокзальной уборной, то ли о давно не чищеном курятнике.
— Тут его и нашли? — следователь кивнул на кровать.
— Да, — Гастон сделал нервное движение к порогу комнаты и тут же отскочил назад. — Перед смертью он обмочил кровать.
Фигаро хмыкнул и, подойдя к столу, снял стеклянный колпак с лампы. Повозился с фитилем, зажег лампу от почти догоревшей спички. В комнате сразу стало светло — было видно, что за лампой, как и за примусом, хорошо следили.
— Вы! — следователь повернулся к домоправителю. — Постоянно забываю, как Вас зовут…
— Фрюк, госполин следователь. Гуга Фрюк, — старикашка аж подпрыгивал, стараясь заглянуть за плечо Гастону, стоявшему в дверном проеме. Получалось у него плохо — Гастон был мужик немаленький.
— Господин Фрюк, Вы нашил тело в ту ночь?
— В тот вечер, господин следователь. Часы на башне как раз пробили десять.
— И сразу сообщили жандармам?
— Не жандармам. Я сразу побежал в отделение Инквизитория. Извозчика взял! Отдал полтину с мелочью…
— …которые Вам возместили после составления акта. А скажите-ка, друг мой любезный, чего это Вам вздумалось навестить Вашего постояльца в такой неурочный час? И как Вы определили, что бежать надо именно в Инквизиторию? — Фигаро поднял пушистые брови, из-за чего на его подвижном лице появилось выражение комичного недоумения.
Домоправитель захихикал, потирая руки. Гастон возвел очи горе; судя по всему, историю своей невероятной проницательности старичок рассказывал при нем уже не в первый раз.
— Ну а как же! А как же! Каждый день, ровно в десять по городским часам принимаю я, значит, пилюли от радикулита. Часы пробили, я как раз снял с печи чайник, залил их кипятком…м-м-да… Поставил стакан с лекарством в кастрюльку с холодной водой — такую, знаете, маленькую — чтобы простыло все это дело быстрее… дэ-э-э… И только собрался пить, как господин Марко, господин, надо сказать, тишайший, принялись так орать, что у меня волосы дыбом встали. Котельная в тот вечер не работала, так что через отопительные решетки хорошо слышно было. Я уже подумал, что этот Марко пожар устроил,
