Директриса совершала вечерний обход. Она ходила от одной кровати к другой и проверяла, все ли в порядке.
Случалось, правда очень редко, что она легонько похлопывала какого-нибудь мальчика разок-другой, неласково, словно сама того не желая. Расмус не любил Ястребиху и все же каждый вечер надеялся, что она похлопает именно его. Он сам не знал почему, просто очень хотел, чтобы она похлопала именно его.
«Если она похлопает меня сегодня, — подумал он, — значит, завтра у меня будет тоже волшебный день. Значит, те, что приедут, выберут меня, хотя у меня и прямые волосы».
Вот фрёкен Хёк подошла к его постели. Расмус замер. Сейчас… вот-вот… она дотронется до него.
— Расмус, не щипли одеяло! — сказала фрёкен Хёк и пошла дальше.
Минуту спустя она закрыла за собой дверь, спокойная, решительная и неумолимая. В спальне было тихо. Тишину нарушил лишь глубокий вздох Расмуса.
Глава вторая
Ох и много же мыла ушло в умывальной мальчиков на следующее утро! Если верить фрёкен Хёк, приемным родителям больше всего на свете нравятся чисто вымытые уши и руки, а в этот день надо было постараться изо всех сил.
Расмус положил в шайку большой комок мягкого мыла и принялся усердно тереть себя, чего не делал с самого Рождества. Пусть он мальчик с прямыми волосами, но, если все зависит от чистых ушей, он намоет их так, что они будут самыми чистыми во всей Вестерхаге. И таких красных, начищенных рук, как у него, тоже ни у кого не будет. Хотя девчонки и в этом их обгоняют, они просто до противного чистюли. Будто грязь не пристает к ним так, как к мальчишкам. К тому же они все время моют посуду, чистят, скребут да пекут, а от этого сам по себе будешь чистым.
Посреди комнаты стоял Петер Верзила, он еще не притронулся ни к мылу, ни к щетке. Нынче осенью ему исполнится тринадцать и поневоле придется покинуть Вестерхагу. Он знал, что, хочешь не хочешь, будет малолетним работником у кого-нибудь из крестьян и что даже чисто вымытые уши в этом деле не помогут.
— Плевать я хотел на это мытье! — громко сказал он. На мгновение мальчишки замерли у шаек со щетками в руках. Ведь Петер Верзила был у них заводилой, а раз он не желал мыться, что же делать остальным?
— Я тоже плевать хотел на это мытье! — воскликнул Гуннар и положил щетку.
Он тоже знал, что ни вода, ни мыло не сотворят с ним чуда.
— Ты что, спятил? — спросил Расмус, вытирая мокрые волосы, падающие ему на глаза. — Ведь ты знаешь, кто сегодня приедет!
— А ты, верно, думаешь, приедет сам король Оскар! — ответил Гуннар. — Плевать мне на того, кто приедет. Будь это король собственной персоной или старьевщик из Чисы, я мыться не собираюсь.
Тетушка Ольга, повариха, женщина более разговорчивая, чем фрёкен Хёк, рассказала, что приедет торговец, не тот, что торгует старьем, а человек богатый и почтенный. Приедет он со своей женой. Детей у них нет, некому в свое время оставить наследство. Мол, поэтому они и решили приехать в Вестерхагу и взять ребенка на воспитание.
«Надо же, — думал Расмус, — кому-то достанется целый магазин, полный леденцов, постного сахара, лакричных конфет, да еще, ясное дело, муки, мыла и селедки!..»
— А я все же помоюсь, — решительно сказал он и принялся тереть локти.
— Да, да. Давай мойся! — крикнул Гуннар. — Я тебе помогу!
Он схватил Расмуса сзади за шею и быстро окунул его голову в таз. Рассерженный Расмус вскочил, отфыркиваясь. А Гуннар стоял и смеялся, все его добродушное курносое лицо сияло от радости.
— Неужто ты разозлился? — подзадорил он Расмуса.
И Расмус тоже засмеялся. Он никогда не мог долго сердиться на Гуннара. Но помыться ему все-таки сейчас придется. Расмус схватил таз и с угрозой зашагал к Гуннару, который стоял у двери в умывальную и ждал нападения. Расмус поднял таз. Ну держись, Гуннар, он его окатит. Но как раз в этот момент Гуннар отскочил в сторону, и горячий душ окатил того, кто появился на пороге.
А на пороге стояла фрекен Хёк. В такой момент только одному человеку бывает не смешно, тому, кого окатили. Фрекен Хёк с легкостью удержалась от смеха, а мальчики невольно захихикали. Один из мальчишек не удержался и разразился отчаянным, испуганным и немного визгливым смехом. Это был Расмус. Какое-то безумное мгновение он хохотал, а потом замер, в отчаянии ожидая катастрофы. А катастрофа была неизбежна, это он понимал.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Фрёкен Хёк отличалась большим самообладанием, и это она сейчас доказала. Она лишь встряхнулась, как мокрая собака, и неодобрительно посмотрела на Расмуса.
— Сейчас мне некогда с тобой разбираться, — сказала она. — Поговорим позднее.
Потом она громко захлопала в ладоши и крикнула:
— Собираемся во дворе через полчаса. За это время вы должны успеть застелить постели, убраться в спальне и позавтракать.
Сказав это, она ушла, даже не взглянув на Расмуса. Когда она исчезла, раздался ликующий хохот.
— Хорошенький душ она получила, чтоб я пропал! — воскликнул Петер Верзила. — На этот раз ты метко попал, Расмус.
Но Расмус никак не мог разделить их радости по поводу своей меткости. Этот день чудес ему не принес, и родителей тоже. Наказание, видно, будет для него ужасное, ведь поступок его был в самом деле ужасным. От страха и волнения его бил озноб, все худенькое тело девятилетнего мальчишки тряслось как в лихорадке.
— Одевайся давай, — сказал Гуннар. — Ты так замерз, что даже посинел, — и тихо добавил: — Это я виноват, что ты окатил Ястребиху.
Расмус, дрожа, надел рубаху и штаны. Какая разница, кто виноват. Ведь ни он, ни Гуннар не думали, что так получится. Но он боялся наказания, которое придумает для него Ястребиха. За тяжелый проступок дети иногда получали розги. Фрёкен Хёк порола однажды Петера Верзилу за то, что он воровал яблоки в саду пастора. И Элуфа тоже однажды выпороли за то, что он, разозлись на тетку Ольгу, повариху, крикнул ей: «Кухонная крыса!» И ему, видно, не миновать порки в комнате Ястребихи.
«Если она будет пороть меня, я умру, — подумал Расмус. — Умру, и всё, да и пусть умру».
Приютскому мальчику с прямыми волосами, которого никто не хочет взять, лучше умереть.
Он вышел во двор вместе с остальными детьми, но подавленное настроение не покидало его. Фрёкен Хёк была уже там, переодетая, нарядная, в черном платье и белом накрахмаленном переднике. Она захлопала в ладоши и сказала:
— Вы, наверно, слышали, что у нас сегодня будут гости. Скоро к нам приедут господа поглядеть на вас. Можете играть, как всегда, только постарайтесь вести себя лучше обычного. Ну вот и всё, начинайте играть!
Расмусу играть не хотелось. Он подумал, что сейчас ни у кого нет желания играть. Он залез на свое обычное место на липе. Здесь он, по крайней мере, может сидеть спокойно. К тому же отсюда видна аллея, он сможет увидеть, когда появится торговец. Хотя надеяться на то, что его возьмут, уже не приходится, интересно будет хотя бы взглянуть на этих людей.
Он сидел на ветке, как в зеленом шатре, и ждал. Ракушка и пять эре лежали у него в кармане. Он вынул их и стал разглядывать. Так приятно было держать их в руке.
«Мои сокровища, — подумал он с нежностью, — мои драгоценные сокровища!»
Несмотря на все несчастья, он не мог не радоваться своему скромному богатству.
И тут он услышал, как далеко, в конце аллеи, застучали лошадиные копыта. Звук приближался, и вскоре из-за поворота показалась коляска. Две гнедые лошадки весело трусили по пыльной проселочной дороге. Когда экипаж подъехал к калитке, кучер придержал их громким «тпруу!».
В коляске сидели господин и дама. О, какая она была красивая! На голове у нее была маленькая голубая шляпка с белыми перышками, которые покачивались над ее светлыми волосами, уложенными в высокий узел. В руке она держала белый кружевной зонтик для защиты от солнца. Но она наклонила его назад, и Расмус мог разглядеть ее красивое лицо. Ее светлое муслиновое платье с широкой длинной юбкой было тоже очень красиво. Выходя из коляски, она приподняла юбку маленькой белой рукой. Расмус решил, что она похожа на фею из сказки. Ее муж, толстенький коротышка, помог ей выйти из коляски.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
