На следующую зиму Шлиман вновь вернулся в Египет, на этот раз вместе с Вирховым. Снова утлое дахабие тащилось против течения, и два ученых в медлительной беседе проводили долгие часы на палубе. Иногда они приставали на ночь к берегу и отправлялись в ближайшую деревню. Вирхов производил свои ботанические, геологические и антропологические наблюдения, а Шлиман, если поблизости не оказывалось какой-нибудь древней развалины, практиковался с туземцами в арабском языке.
В воспоминаниях Рудольфа Вирхова прекрасно описан один из эпизодов этого путешествия:
«Он поразил не только меня, но и местных жителей своим знанием арабского. Для меня остаются привлекательнейшим из воспоминаний вечера, которые мы проводили тогда в Нубии. В марте (1888 года) мы остановились в одной нубийской деревне на левом берегу Нила, чтобы подробней изучить расположенный поблизости гигантский храм Рамсеса Великого (То есть Рамсеса II), высеченный в скале. Как раз в то время разразилось большое восстание дервишей (Дервиш – мусульманский монах), сделавшее небезопасным весь правый берег верхнего течения Нила. За два дня до того наше судно было обстреляно повстанцами, и только стечение счастливых обстоятельств позволило нам спастись. Навигация на реке почти совсем прекратилась, и в течение недели мы были совершенно отрезаны, так как никаких дорог в этой местности нет, Мусульманские жители Балание – так называлась деревня – приветливо приняли нас, и каждый новый день все больше сближал нас с ними. Скоро стало известно, что я – врач, и практика моя начала быстро увеличиваться. Узнали также, что Шлиман – ученый знаток арабского. В целом Балание был только один человек, умевший читать по-арабски, – это был имам. Но Шлиман не только читал – он также умел писать. Для жителей Балание было увлекательным зрелищем наблюдать, как арабские буквы возникают у него под рукой, и, когда к концу недели до нас через восставшие районы дошло из Вади-Хальфа письмо и Шлиман на глазах у всех сочинил по-арабски ответное письмо, он был сочтен чародеем.
Но свой высший триумф Шлиман отпраздновал вечером, когда неожиданно, как всегда в этих широтах, упала ночь и над нами заблестели звезды. Далеко над горизонтом появился Южный Крест. Кроме тихого плеска великой реки, ни звука кругом не было слышно. В этот час собрались соседи, и Шлиман стал им читать главы из Корана. Дом старого шейха, который нас гостеприимно приютил, стоял на самом краю пустыни, которая там быстро распространяется вширь. Пески с каждым годом все больше надвигаются на Нил. Вдоль берега еще тянется узкая полоса плодородной земли, в то время года покрытая зреющей пшеницей. Полоса эта обсажена несколькими рядами финиковых пальм; по их роскошному цветению можно было судить о том, как хороша почва. Дальше растянулась площадь перед довольно обширным домом, лучшая часть которого была предоставлена нам. Эта площадь, собственно говоря, уже является частью пустыни, хотя на ней росли две великолепные пальмы…
Под гигантской лиственной крышей одного из этих деревьев происходили все местные торжества. Здесь мы, впервые сойдя на берег, были встречены всем мужским составом племени. И здесь же Шлиман каждый вечер после ужина устраивал род молитвенного часа. Большой фонарь, вроде наших деревенских фонарей, – современная, привозная вещь, – ставился на песок. Шлиман устраивался перед ним на деревянной скамеечке, нубийцы усаживались на земле, образуя большой круг. Посредине оставалось незанятое место, туда немедленно слетались жуки и разные другие насекомые, которые в деловой спешке мчались к непривычному свету и своими хвостами вычерчивали на песке странные узоры.
В напряженном молчании все ждали начала проповеди.
И вот Шлиман начинал на память читать суру корана; его голос, вначале глухой, повышался все больше и больше, и, когда он, наконец, в настоящем экстазе произносил заключительные слова, правоверные склоняли головы и прикасались лбом к земле. Через некоторое время Шлиман начинал другую суру, и так богата была его память, что он почти каждый вечер мог читать все новые и новые главы. В приподнятом, праздничном настроении расходились наши коричневые друзья; никогда серьезность происходившего не была нарушена неуместным замечанием или хотя бы жестом…»
Вообще Шлиман не раз приводил в восхищение слушателей своим мастерским чтением, особенно Гомера. Вирхов пишет: «Как повышался его голос, подобно голосу самого вдохновенного певца, чтобы выразительнейшим образом приблизить к слушателю не только значение, но и красоту стихов! Он имел лишь одного опасного конкурента: это была Софья. Часто она подхватывала нить песни там, где он останавливался, и ее воодушевление не меньше захватывало слушателя».
Вирхов не дождался конца путешествия: чрезвычайно занятый, он вскоре повернул назад. Шлиман же задержался в Александрии. Это знаменовало новое расширение интересов; за последние годы он глубоко увлекся античной поэзией – Эсхилом, Софоклом, Еврипидом, а также римской литературой. Он «влюбился» в Клеопатру (Клеопатра (69-30 гг. до н. э.) – последняя, царица птолемеевского Египта). По старинной египетской монете с профилем Клеопатры он заказал мраморный барельеф и повесил у себя над столом. А в Александрии он решил раскопать дворец Птолемеев.
Эти раскопки не входили, конечно, в его «большую программу» и поэтому были предприняты в скромных масштабах: тридцать шесть рабочих работали в течение двух недель. Найден был ряд интересных произведений искусства, в том числе мраморная женская голова, очень характерная, напомнившая Шлиману описание Клеопатры. По закону Шлиман должен был оставить все найденное в Египте, но с «головой Клеопатры» он расстаться не мог. Спрятав под полой мраморное изваяние, он счастливо избегнул зорких глаз надсмотрщиков, доставил свою драгоценную контрабанду в Александрию, а оттуда без труда увез ее в чемодане, как «ручной багаж».
Эта маленькая авантюра развеселила его. Перед отъездом из Каира он послал письмо старому мекленбургскому знакомому Русту (с Рустом он часто переписывался, избрав его объектом своих мрачноватых острот,- так, например, он долго уговаривал семидесятилетнего старика начать кататься на коньках). К письму были приложены фотографии, «которые, по-моему, представляют для тебя интерес – сфинкс, пирамиды, виды Каира, разносчик воды и великолепный египетский осел». Описав Русту мумию Рамсеса II, деяния Рамсеса, его победы, воздвигнутые им сооружения и его трудолюбие, Шлиман прибавляет: «А между тем он не больше тебя, с ног до головы 1 метр 72 сантиметра…»
Сразу по возвращении он снова начал переговоры с критянами. Он уже готов был принять все условия – заплатить 100 тысяч франков за участок и передать все найденные древности в местный музей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
