о чем обожали болтать по телевидению и писать в газетах. А Животными ни газеты, ни телевидение не интересуются, разве что Тигр из зоопарка убежит.
* * *
Зима начинается сразу после дня Всех Святых. Так здесь заведено, осень собирает свои Орудия и свои игрушки, отряхивает листья – они больше не нужны, заметает их под межи, стирает с травы краски, отчего та сереет и блекнет. А потом все становится черно-белым: вспаханные поля засыпает снег.
– Веди свой плуг по костям мертвецов, – сказала я сама себе словами Блейка; так там у него было?
Я стояла у окна и глядела на торопливую уборку, которую производила природа, потом стемнело и наступление зимы продолжалось уже в темноте, без меня. Утром я вытащила пуховую куртку, красную, купленную у Благой Вести, и шерстяные шапки.
На стеклах Самурая появилась изморозь, еще молодая, тоненькая и хрупкая, словно космическая грибница. Через два дня после Всех Святых я поехала в город, собираясь навестить Благую Весть и купить теплые сапоги. Сейчас уже пора готовиться к худшему. Небо нависало низко, как всегда в это время года. Еще не догорели свечи на кладбищах, днем я видела, как мерцают цветные лампадки за оградой, словно люди стремились этим скудным светом поддержать слабеющее в Скорпионе Солнце. Власть над Миром перешла к Плутону. Все окутала печаль. Вчера я написала своим любезным работодателям, что в этом году больше не смогу следить за их домами.
Только по дороге я вспомнила, что сегодня как раз третье ноября, и в городе чествуют святого Губерта.
Каждый раз, когда организуются какие-нибудь сомнительные торжества, в них непременно вовлекают детей. Помню, нас тоже заставляли ходить на первомайские демонстрации. Давным-давно. Сейчас дети должны были участвовать в Художественном конкурсе для детей и юношества Клодзкого графства на тему «Святой Губерт как пример для современных экологов», а затем в спектакле, посвященном жизни и смерти святого. В связи с этим я писала в Службу опеки еще в октябре, но ответа не получила. Что – как и многое другое – безобразие.
У обочины было припарковано много автомобилей; увидев их, я вспомнила о торжественной службе и решила зайти в костел, чтобы увидеть результат всех этих долгих осенних репетиций, из-за которых так пострадали наши уроки английского. Взглянула на часы – похоже, уже началось.
Иногда я заходила, чтобы спокойно посидеть в костеле рядом с другими людьми. Мне всегда нравилось, что люди тут вместе, но при этом не должны друг с другом разговаривать. Имей они возможность поболтать, моментально начали бы пересказывать всякие сплетни, судачить, принялись бы фантазировать и хвастаться. А так сидят себе на скамьях, погруженные в размышления, возвращаются мыслями к событиям недавнего прошлого, представляют себе будущее. И таким образом контролируют свою жизнь. Я тоже, как и все остальные, садилась на скамью и погружалась в какую-то полудрему. Мысли роились лениво, будто прилетая ко мне из голов других людей, а может, из деревянных ангельских головок – вот они, совсем рядом. Мне всегда приходило в голову что-то новое, как-то иначе, чем если бы я думала дома. В этом смысле костел – хорошее место.
Иногда мне казалось, что, если бы я только захотела, смогла бы читать здесь чужие мысли. Несколько раз я слышала в своей собственной голове чьи-то размышления: «Новые обои в спальне, какой выбрать рисунок, а может, лучше гладкие ну или едва заметное тиснение. Процент на вклад очень маленький, в других банках условия лучше, надо прямо в понедельник посмотреть их предложения и открыть счет. Откуда у нее такие деньги? На что она все это покупает? А может, они голодают и все деньги уходят на ее шмотки… Как он постарел, поседел! Подумать только, был первый парень на деревне. А теперь? Развалина… Так прямо и скажу врачу: хочу на больничный… Ни за что, ни за что на свете не соглашусь на такое, не позволю обращаться с собой как с ребенком…»
Но что плохого в таких мыслях? Разве у меня другие? Хорошо, что этот Бог, если он существует, да даже если и не существует, одарил нас местом, где можно спокойно посидеть; наверное, в этом и заключается смысл молитвы – спокойно подумать, ничего не желать, ничего не просить; просто упорядочить мысли в собственной голове. И хватит.
Однако после первых блаженных минут отдыха ко мне неизменно возвращались давние вопросы, еще из детства. Наверное, потому что я от природы немного инфантильна. Как это может быть, что Бог одновременно выслушивает все молитвы на свете? А если они друг другу противоречат? Неужели он должен слушать молитвы всяких негодяев, подонков, плохих людей? Они тоже молятся? А есть места, где Бога нет? Вот, к примеру, есть он на Лисьей ферме? И что думает? Или на бойне Нутряка? Бывает ли он там? Знаю, что это вопросы глупые и наивные. Теологи бы меня высмеяли. У меня деревянная голова, как у этих ангелов, подвешенных под сводами искусственного неба.
Однако этим моим мыслям мешал назойливый и неприятный голос ксендза Шелеста. Мне всегда казалось, что при каждом движении его сухое, костлявое тело, обтянутое темной обвисшей кожей, издает легкий шелест. Сутана терлась о штаны, подбородок – о колоратку, суставы похрустывали. Что же это за тварь божья, этот священник? У него была сухая, морщинистая кожа, казалось, везде ее немного перебор. Рассказывали, что когда-то он был тучным, лечился хирургическим методом, ему вырезали полжелудка. И с тех пор он очень похудел, может, в этом дело. Я не могла избавиться от ощущения, будто ксендз весь сделан из рисовой бумаги, из какой делают абажуры. Что это искусственное, пустотелое создание, к тому же легковоспламеняющееся.
В начале года, когда я еще была с головой погружена в отчаяние из-за Девочек, ксендз пришел с традиционным рождественским визитом. Сначала зашли министранты в белых воротничках, надетых прямо на теплые куртки, мальчики с красными щеками, не позволявшими серьезно воспринимать этих посланцев Церкви. У меня была халва, к которой я время от времени прикладывалась, так что я отломила им по куску. Дети съели халву, спели колядки, потом вышли на улицу.
Появился запыхавшийся ксендз Шелест, размашистым шагом вошел в мою гостиную, ступил, даже не отряхнув с ботинок снег, на ковер. Окропил стены, произнес, потупив взор, молитву, потом быстро положил на стол образок и присел на краешек дивана. Сделал он все это стремительно, я и моргнуть не успела. Мне показалось, что ксендз чувствует себя здесь неуютно и предпочел бы уйти.
– Может, чаю? – нерешительно предложила я.
Ксендз
