Читаем без скачивания Триумф великого комбинатора - Борис Леонтьев

– Все! Занавес! – Остап залихватски сплюнул. – Укатали сивку крутые горки! Сыграно прекрасно, вот только в финале немного облажались. Но Москва – это далеко не центр мироздания! Будем считать, что настало время антракта. Заседание продолжается!

Но прежде чем опустить занавес, Остап подхватил стонущего Ишаченко и, не оглядываясь, поволок его во двор. Здесь он достал из портфеля бутылку "Черноморского хереса", влил ее содержимое в глотку капитана, весело похлопал его по щеке и прощально воскликнул:

– Россия, тебя, сволочь, никогда не забудет! Ты останешься в ее памяти ослом навеки веков. Бендер зашвырнул револьвер, спрятал в свой карман удостоверение и, стряхивая с пиджака пылинку, вышел к полисаднику.

– Картина битвы мне ясна: осел к вечеру очухается, задумчиво отметил он. – Значит, у меня есть что-то около десяти часов...

Остап оглянулся по сторонам и каким-то седьмым чувством уловил за спиной чей-то взгляд.

Средних лет мадам в палевой шляпке и с гиацинтовым перстнем на указательном пальце сидела в плетеном кресле и курила папироску.

– Мадам, – дипломатически вежливо обронил Остап, – я к вам обращаюсь.

В бойких зеленых глазах мадам Долампочкиной запрыгала тревога, в горле ее что-то пискнуло и на свет вырвалось сухонькое:

– Простите?!

– Не делайте глупым ваше и без того ненормальное лицо.

– Я...

– Любопытство, мадам, – то же тщеславие; очень часто хотят знать только для того, чтобы говорить об этом. Так вот, я бы вам советовал молчать.

– О чем вы, молодой человек? – скороговоркой спросила мадам.

– Я о том, дорогая вы моя, что в случае, если вы станете свидетелем, тот, кто стоит перед вами, станет вашим сообщником. Улавливаете? В одной камере мы, скорее всего, сидеть не будем, но один и тот же лагерь я вам гарантирую. Адье!

– Да что вы, молодой человек...

Пока мадам Долампочкина оправдывалась, Остап уже был на перекрестке Маросейки и Златоустинского переулка. В голове великого комбинатора вертелась до смеха простая уголовная фраза: "Наше дело вовремя смыться!". Остап во все лопатки погнал на Курский вокзал. Вскоре за его спиной оставалась мутная полоска Москвы. Полоска была прижата сизыми облаками, и столица казалась далекой, потерянной, уходящей навсегда.

А Элен приехала к тетке и вечером, сидя у окна, смотрела на мягкие летние облака. Рядом с ней лежал завядший букет гвоздик, подаренный ей Остапом на Театральной площади. Она прижала колкие лепестки к лицу и тихо заплакала. Жизнь казалась ей конченной.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГОЛЬ НА ВЫДУМКУ ХИТРА

Глава 29

ЖЕСТЫ ОТЧАЯНИЯ

Мощный социалистический поезд "Москва-Новороссийск" медленно тронулся от второй платформы Курского вокзала. Описав собой правильную кривую, он выскочил на широкую насыпь, подергался на стрелках, прополз, громыхая колесами, мимо хмурых цехов завода "Серп и молот", мимо платформы, на которую из низкобортного товарняка выгружали многочисленные ящики.

Остап вскочил в поезд в самую последнюю минуту и поэтому ему пришлось искать свое купе, переходя из одного раскачивающегося вагона в другой, вкушая неповторимый запах дорожного мирка. Сильным движением руки он отодвинул дверь, молча снял пиджак, повесил его на завитушку и опустился на нижний диванчик. Купе было маленькое, уютное, по всей видимости, – образцово-показательное: обитые малиновым бархатом диванчики, густо покрашенные рифленые стены, кожаные ремешки с блестящими пряжками, покрытый фирменной скатеркой стол, на столе – омедненная пепельница. Вслед за опоздавшим пассажиром в показательное купе с крестьянской степенностью заглянул преблагонравных манер проводник с никелированными компостерскими щипцами.

– Будем компостироваться, граждане пассажиры! – с достоинством сказал он.

Купейники протянули проводнику билеты. Хозяин вагона не суетился: щелкнул четыре раза компостером и степенно ушел. Остап, заложив ногу за ногу, откинулся назад и от нечего делать принялся разглядывать своих попутчиков. С полки над ним свешивалась только часть попутчика. Этой частью была лошадиноподобная голова с необычайно узкими скулами, отвратительным ртом, а еще с тупоумными холодными глазами, которыми она время от времени смотрела в окно.

Прямо перед Остапом полулежал весь из себя белобрысый юноша-купидон с румянцем по обеим щекам и тем самым видом, который Остап называет "блеск джентльмена": костюм на юноше был нарочито небрежен и состоял из чуть помятого пиджака общепринятого покроя и из брюк на выпуск. "Мальчик, созданный для воздушных поцелуев", – подумал про купидона Остап.

Над белобрысым, на верхней полке, лежал дородный старикашка с красным от застарелого насморка носом, в распашном пиджаке, белой рубашке и классических шароваристых брюках. На носу покоилось пенсне с половинными стеклами. Пиджак распахивался до того, что походил на простертые гусиные крылья. "Старый мальчик", – подумал про старика Остап.

– Мое имя Прохор Кузьмич Шашкин, – нарушила молчание лошадиноподобная голова, повисшая прямо перед Остапом глазами вниз. – Позвольте узнать ваше? И до какой вы станции, товарищ? На это Остап ответил дешевой, но меткой фразой:

– До самой дальней!

– Так, – голова грустно улыбнулась и пристала к белобрысому: – А вы, товарищ?

Белобрысый оказался покладистым.

– До Верхне-Баканской, – весело ответил он. – Еду, товарищи, к дяде. Хочу, товарищи, употребить каникулы с наибольшей пользой.

"Студент", – подумал Бендер.

"Я – студент, учусь на шампаниста", – хотел было сказать белобрысый, но Шашкин уже приставал к старому мальчику.

– А вы?

– Pardon? – скромно произнес тот.

– До какой станции, спрашиваю! Вы, я вижу, человек крайней учености?

Старый мальчик оказался профессором.

– Меня должны встретить в Новороссийске, – объяснил он, снял с носа пенсне, повертел и снова приделал на нос.

– Ага, значит, хошь – не хошь, мы вместе едем в этом купе ночь-день-ночь, – подытожила голова и проглотила хлеб с маслом.

За окном пронеслась станция. Слышался вольный стук колес. Купе тряслось и скрипело. Ложечки бряцали в стаканах. Наступила никчемная минута молчания, длившаяся около пяти минут. Прервала ее все та же разговорчивая голова по имени Шашкин.

– Ну что ж, товарищи, будем кантовать анекдоты? Я в том смысле говорю, а не начать ли нам с анекдотов?

Не дождавшись ответа, лошадиноподобная голова устремилась мимо Остапа к полу; при ней, слава богу, оказалось и туловище с довольно длинными конечностями.

– Кантуй, дядя, кантуй! – равнодушно бросил ему Остап. – Ты у нас самый говорливый.

– Ага, значит так... (Тут говорливый запнулся и почесал затылок.) Про следователя и про нож никто не знает? Нет?.. Следователь говорит обвиняемому: "Вы узнаете этот нож?" "Узнаю". – "Ну, наконец-то, гражданин, вы признались!" – "В чем же я признался? Это нож, который вы мне показываете уже три недели".

На лицах пассажиров промелькнули улыбки.

– Не боитесь? – с наигранной строгостью спросил Остап. – Чего? – не понял лошадиноподобный.

– Как чего?

– А-а! А это мне одна сволочь в бане рассказала. И потом, анекдот дореволюционный, так что бояться нечего!

– Вот как?.. Ну тогда революционный анекдот... Звонок в Смольный: "Алло, это Смольный?" Отвечают: "Да, Смольный!" -"Пиво у вас продается?" Отвечают: "Нет". – "А где же оно продается?" Отвечают: "В Зимнем!" – "Все на штурм Зимнего! Ура-а!" – А вы не боитесь?

– А мне, как вас... Шашкин? – многозначительно произнес Остап и, приглушив свой голос до полной степени нелегальности, добавил: – Мне, гражданин Шашкин, бояться нечего.

В это время белобрысый достал из багажной сетки газетный сверток, вытащил из него кусок мяса с налипшими газетными строчками, откусил небольшой кусочек и, жуя, рассказал вот такой анекдот:

– Человек в противогазе косит траву. Идет девушка. "Вы что, такая жара, а вы в противогазе?" – "Я комсомолец, не могу без трудностей".

– Молодцом, молодое племя! – воскликнул Остап.

Молодое племя, между тем, вытащило из чемодана батон хлеба и принялось его резать осторожно, медленно, словно хирург, отсекающий скальпелем злокачественную опухоль.

"Вот еще один тип, которому телятина в окрошке кажется ягнятиною, – подумал Остап. – Купидон цигейской породы!" – Профессор, – Шашкин плутовато улыбнулся, – ваша очередь.

– Ну что ж, извольте. – Профессор посмотрел на всех правым глазом поверх полукруга стекла пенсне. – Политические тоже?

– Любые, любые, – отмахнулся Остап. – Вас, гражданин профессор, уже не посадят – годы не те.

– Это верно, что не те... – профессор всплеснул старческими мелованными ладонями. – В мои годы только и остается, что рыбачить, а тем более сейчас! Рыбалка – разве может быть что-либо лучше?! Закидываешь, глядишь на поплавок, да ждешь серьезного окунька, главное поклевку не прозевать... Белобрысый покатился со смеху.