- А зачем же с тебя, такого умного и святого, взяли подписку о невыезде? - Краснодеревщик уставил на Платона колючие зеленые глаза.
- Значит, заслужил!
- То-то я вижу, очень ты доволен.
- Доволен не доволен, а ковать новую жизнь - не франзольку с салом жевать. Шутка ли: отняли у толстобрюхих земельку, разные там фабрики, золотишко. Не все же они утекли за границу. Притаились, ждут, что, может, прилетит царский орел. И небось не все сложа руки ждут. Тут есть над чем пошевелить мозгами.
- По-хозяйски треба шевелить, чтобы мозга с мозгой не схлестнулась, примирительно сказал краснодеревщик, соглашаясь, видимо, со словами Платона.
- Это другой разговор. Даже больше тебе скажу. - Платон помедлил, оценивающе посмотрел на краснодеревщика и после некоторого колебания продолжал: - Чтоб к уму была еще чистая совесть... И мудрое сердце чтоб было. А то я встречал одного следователя... Одним словом, не дай бог, чтоб в НКВД затесались люди вроде твоего профессора.
- Собачий он, а не мой! - обозлился краснодеревщик. - Боюсь, что из-за таких опять трибуна потребуется...
Когда Платон Гордеевич пришел на строительную площадку, где работали "беломорцы", прораб Мамчур хмуро спросил у него:
- Сломали трибуну?
- Сломали, - устало ответил Платон, - но есть догадка, что трибуна еще понадобится...
- Кто его знает, все может быть... - раздумчиво произнес Мамчур и вдруг умолк, точно споткнулся. Платон, чувствуя в сердце давящий холодок, вопрошающе смотрел в непроницаемое лицо Мамчура.
- Да-а... - Прораб сокрушенно мотнул головой. - Черт те что делается! Лучших специалистов сажают. - И опять испуганно осекся, уставив испытующий взгляд на Платона Гордеевича.
Платон потупился, давая понять, что ничего предосудительного не усмотрел в словах прораба, даже улыбнулся, но, видать, сделал это нелепо. Когда поднял глаза на Мамчура, увидел, как по его сморщенному лицу разлилась бледность.
В конце строительной площадки замаячила в брезентовом дождевике фигура инженера, и Мамчур, еще раз опалив Платона Гордеевича настороженным взглядом, побежал туда.
Утро клубилось в туманной зыбкой измороси. Пока Платон Гордеевич дошел до строительства, ботинки его промокли насквозь, пропитался сыростью бушлат, и сам он продрог до костей. А впереди - длинный рабочий день. Хорошо, если прораб пошлет в какой-нибудь цех, в тепло.
Мамчур будто догадался о желании плотника Ярчука.
- Пойдете на склад лесоматериалов грузить доски, - сказал он Платону во время распределения заданий. И мягко добавил: - Работа легкая и в затишку.
Платон Гордеевич с удивлением посмотрел в серое лицо прораба, заметил налившиеся мешки под его воспаленными глазами и вздохнул.
А когда с группой рабочих направлялся на склад лесоматериалов, Мамчур окликнул его.
- Платон Гордеевич, - глядя себе под ноги, заговорил прораб. - Я там подписал ходатайство, чтоб вам отменили ограничение выезда... Почаще заглядывайте в лазарет, это возьмут тоже в расчет.
- Спасибо... - только и нашел что сказать Платон, ибо ни одно слово не могло вместить в себя тех чувств, которые ворвались сейчас в его сердце.
Прораб Мамчур это хорошо понял...
33
Ой, как стыдно Насте писать хлопцу письмо. Правда, Павел ей вроде и не чужой, но уже и не родич. Странно, не родич, но стал роднее. И писать ему надо такое... Зачем он задает ей вопросы, на которые она уже ответила. Не совсем прямо ответила, но он же не дурачок, все понял...
Настя сидит за столом у маленького окна с черной от древности и частой протирки керосином рамой, за тем самым столом в бывшей Степановой хате, где четыре года назад сидели таинственные гости Оляны. Вспоминает Настя прошлую осень, когда Павел каждый день бегал на село встречать почтальона, надеясь, что тот несет ему вызов на экзамены в летное училище. В один из таких дней она тоже пошла за село, в лес по дрова пошла. А чтоб Павел чего не подумал - захватила для вязки дров толстую веревку.
Увидела Павла сидевшим на каменном жернове у старой полуразвалившейся ветряной мельницы. Он неотрывно глядел на убегающую к местечку Воронцовка скучную от безлюдья дорогу и будто прислушивался, как над головой дремотно поскрипывал ветряк, подняв в небо скелеты двух уцелевших и уже не подвластных ветру крыльев.
Заметив Настю, Павел смущенно заулыбался. Ему, видать, не хотелось, чтоб Настя знала, с каким томительным нетерпением ждал он вызова в училище. Но от Насти трудно что-либо утаить.
- Почтаря ждешь? - с безжалостной насмешкой спросила она.
- Да... От батьки давно вестей не было.
- А почтарь дома. Картошку на огороде копает.
- Серьезно?.. Знал бы - сам слетал на почту.
- Пойдем, летун, лучше в лес по дрова. Ночью бушевал такой ветрюган! Полно сушняка навалил.
- Пойдем! - с нескрываемой радостью согласился Павел.
Лес действительно выглядел необычно. Под ногами - много сушняка и перемолотой листвы. Казалось, что деревья ожесточенно передрались между собой. Искалеченная листва была особенно заметна на тропинках и дорогах, не заросших травой и бурьяном. Оббитая ветром, она уже начала увядать, и от этого в лесу стоял густой дурманящий аромат, напоминавший банную парную с березовыми вениками.
Они прошли по тощему скрипучему мостку, вросшему в берега узкого рыжего ручейка-жабокрячки, поднялись в сосняк и, глядя себе под ноги, зашагали по усыпанной хвоей тропе. Павел спросил у нее:
- Если возьмут меня в училище, будешь ждать?
- Кого ждать? - Она притворилась, что не поняла.
- Меня.
- А зачем тебя ждать? Захочешь - приедешь.
- Замуж не выскочишь?
- Придет время - будет видно. А тебе сколько учиться?
- Три года.
- Ого!..
- Если любишь - дождешься.
- И не стыдно тебе женихаться так рано?
- Мне уже скоро семнадцать будет.
- А мне только шестнадцать.
- Настя... - Павел остановился, взял ее за руку. Она не отняла руки, а только пугливо оглянулась по сторонам: по лесу бродили женщины, собирая сушняк.
- Что, Павел? - глянула ему в глаза открыто, со смешинкой, хотя смеяться не хотелось. Сердце насторожилось оттого, что Павлик мог сказать какие-то страшные слова... Но он сказал не страшные:
- Если ты выйдешь замуж за Серегу, я приеду и убью тебя.
- Тю-у... - Ей стало смешно. - Лучше не уезжай никуда.
- Надо. Потом я вернусь и заберу тебя с собой.
- Так меня мама и отпустит.
- Отпустит. Ты только жди меня.
- Тебя дождешься. Уедешь, и поминай как звали.
- Ты не веришь?
Насте даже стыдно вспоминать, что было потом. Павел неожиданно обнял ее и поцеловал. Первый раз в жизни поцеловал. И так неожиданно! Она даже не успела отпихнуть его, отвернуться. А рядом послышался треск сухой ветки: на тропинку вышла с вязанкой дров Харитина, мать Сереги. Может, Харитина и не видела ничего, но Настя от стыда и страха вскрикнула и кинулась в густой подлесок, побежала сквозь кусты прямо к полю. Побежала так быстро, что Павел догнал ее только у села...
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
