Читаем без скачивания Сильвия и Бруно - Льюис Кэрролл

— Зато несколько богатых, — отвечал Артур, — делают для них куда больше, чем того требует простое милосердие. Так и поддерживается равновесие.

— Надеюсь, Граф тоже не чужд добрых дел?

— Да, конечно, он помогает бедным из либеральных побуждений; делать больше ему не позволяют ни слабое здоровье, ни дряхлые силы. Зато леди Мюриэл активно трудится в школе и посещает бедных куда чаще, чем признается в этом.

— Да, она уж, по крайней мере, не относится к тем «тунеядцам», которых так часто можно встретить среди представителей высших классов общества. Мне иной раз кажется, что им пришлось бы нелегко, если бы их вдруг попросили назвать их raison d'etre[21] или указать причину, по которой им будет разрешено жить дальше!

— Эта тема, — заметил Артур, — ну, или то, что принято называть «тунеядцами» (я имею в виду тех, кто потребляет материальные блага общества, например, пищу, одежду и так далее, не внося взамен никакого эквивалента в виде общественно-полезного труда), без сомнения, достаточно сложна. Я не раз размышлял над ней. И мне кажется, что простейшим способом решения этой проблемы является общество без денег, в котором все продается и покупается путем прямого обмена. Гораздо резоннее предположить, что пищу и прочие вещи можно будет хранить, не боясь быть ограбленным.

— Да, план и впрямь замечательный, — отвечал я. — И какое же решение ты предлагаешь?

— Наиболее распространенный тип тунеядцев, — продолжал Артур, — вне всякого сомнения, есть порождение капитала, то есть денег, оставленных родителями своим детям. Я вполне могу представить себе человека — все равно, наделенного исключительными умственными способностями или силой и изобретательностью, — вклад которого в производственные ресурсы общества настолько велик, что впятеро (если не больше) превышает его собственные потребности в пище, одежде и прочем. Мы не должны отказывать ему в законном праве пользоваться излишком от трудов рук своих. Итак, если после него остается четверо детей (скажем, два сына и две дочери), обеспеченных всем необходимым на всю их жизнь, то я не усматриваю никакого ущерба для общества, если эти самые дети всю жизнь будут заниматься только тем, что станут «есть, пить и веселиться». Скорее всего, общество не посмеет бросить им упрек типа «кто не работает, тот не ест». Их ответ будет вполне резонным: «Работа за нас уже выполнена, и мы проедаем всего лишь ее эквивалент, вот и все. Или ваши принципы справедливости заставляют вас требовать, чтобы за одну порцию пищи мы отрабатывали дважды?»

— И все же, — отвечал я, — есть что-то странное и противоестественное в том, если эти четверо, способные выполнять полезный труд, реально необходимый для общества, предпочтут остаться на всю жизнь тунеядцами.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Артур, — но, на мой взгляд, обязанность каждого делать все, что в его силах, ради блага других, напрямую вытекает из Заповедей Божьих, а не из права какой-то части общества воспринимать труд как своего рода эквивалент пище, которая уже была честно заработана.

— Мне кажется, вторая часть проблемы состоит в том, что «тунеядцы» обладают именно деньгами вместо материальных благ, не так ли?

— Верно, — отвечал Артур, — и мне кажется, что простейший пример этого — бумажные деньги, или ассигнации. Золото само по себе является формой материальных благ, тогда как банкнот — это всего лишь своего рода обещание выдать ее обладателю некое количество материальных ценностей. Допустим, отец этих «тунеядцев» выполнил общественно полезную работу, оцениваемую — предположим — в пять тысяч фунтов. Взамен нее общество дало ему письменное обещание выдать ему на эту сумму, то есть пять тысяч фунтов, продуктов и пр. Тогда, если он сам истратит только одну тысячу, а обязательства на остальные оставит своим детям, совершенно ясно, что они имеют полное право представить эти обязательства к оплате и сказать: «Выдайте нам пищу и прочее поскольку работа за них уже выполнена». Мне кажется, на этом случае стоит остановиться поподробнее. Мне хотелось бы, чтобы его наконец поняли горячие головы социалистов, демагогически взывающих к чувствам общественности: «Вы только поглядите на этих откормленных аристократов! Они всю жизнь и пальцем о палец не ударят, а живут за счет нашего пота и крови!» О, как мне хочется заставить их понять, что деньги, которые проживают эти самые аристократы, есть материальное выражение уже выполненного общественно полезного труда, и что общество просто возмещает им свой долг.

— Но разве социалисты не могут заявить: «Эти деньги по большей части вообще нажиты нечестным путем! Если бы нам удалось проследить путь денег от владельца к владельцу, то после нескольких законных этапов, таких как подарки, жалованье, рента, проценты и прочее, мы неизбежно наткнулись бы на владельца, который вообще не имеет морального права на них, а приобрел деньги путем грабежа или других преступлений; и его прямые наследники имеют на них ничуть не больше прав, чем он сам».

— О, несомненно, несомненно, — отвечал Артур. — Но тут, несомненно, кроется логическая ошибка, если не сказать — подмена. Это относится как к деньгам, так и к материальным благам. Если оставить без внимания тот факт, что нынешний владелец приобрел то или иное имущество честным путем, и задать вопрос, а не добыл ли его кто-нибудь из прежних владельцев в прошлые века путем грабежа, то о каких гарантиях собственности можно говорить?

После недолгого размышления я вынужден был признать справедливость этих слов.

— В заключение мне хотелось бы сказать следующее, — продолжал Артур, — с точки зрения прав человека, если богатый «тунеядец», получивший свое состояние законным путем — пусть даже он не сложил в него ни капли собственного труда, — хочет истратить это состояние на собственные нужды, не внося своей доли общественно полезного труда в обмен на приобретаемые товары, пищу и прочее, то общество не имеет никакого права препятствовать ему. Но если мы смотрим на вещи с точки зрения Божественных установлений, то все предстает в ином свете. По меркам такого стандарта такой человек, безусловно, совершает грех, если отказывается использовать во благо других силы и разум, дарованные ему Богом. Эти силы и разум не принадлежат ни обществу — и, следовательно, человек не обязан возмещать ему свои долги, — ни самому человеку, который не вправе использовать их для собственного удовольствия; нет, они принадлежат Богу и должны использоваться согласно Его воле. А нам хорошо известно, в чем состоит эта воля: «Делай добро, не ожидая воздаяния за него».

— Тем не менее, — заметил я, — «тунеядцы» часто вносят большой вклад в благотворительные фонды.

— В так называемые благотворительные, — поправил он меня. — Извини, но мне иной раз хочется назвать это неблаготворительностью. Разумеется, я не собираюсь применять этот термин ко всем и каждому. Но, как правило, если человек, пользующийся всеми благами жизни — не заработав собственным трудом абсолютно ничего, — уделяет бедным какую-то часть своих богатств или даже отдает все свое состояние, он впадает в самообман, называя это благотворительностью.

— Но, отдавая излишнее, он, быть может, отказывает себе в смиренном удовольствии накопительства?

— Охотно соглашусь, — кивнул Артур. — При условии, что, испытывая страстное влечение к накопительству, он творит благо, преодолевая эту страсть.

— Но ведь даже тратя на себя самого, — настаивал я, — типичный богач в наше время часто действует во благо других, нанимая слуг, которые в противном случае остались бы без работы, а это ведь гораздо лучше, чем поощрять бездельников, просто подавая им.

— Очень рад слышать это от тебя! — заметил Артур. — Мне не хотелось бы кончать беседу, не коснувшись двух крайних заблуждений этой точки зрения, которые столь долго оставались незамеченными, что общество принимает их за аксиому!

— Двух заблуждений? — переспросил я. — А я, признаться, и одного не вижу!

— Первое из них — это ошибка двусмысленности, то есть утверждение, что «делать добро» (то есть помогать другим) — это значит непременно делать добрые (то есть справедливые) вещи. Другое состоит в том, что если один из поступков в чем-то лучше другого, то он уже тем самым является добрым делом. Я назвал бы это ошибкой сравнения, имея в виду, что она предполагает, что то, что является сравнительно добрым, является тем самым и положительно добрым.

— Тогда в чем же состоит твой критерий добрых дел?

— В том, чтобы сделать лучше всем, — взволнованно отвечал Артур. — А пока что мы — «рабы негодные». Позволь мне проиллюстрировать два этих заблуждения. Ничто так ярко не показывает ошибочность суждения, как попытка довести его до крайности. Допустим, я вижу, как в пруду тонут двое детей. Я бросаюсь в воду, спасаю одного из малышей, а другого оставляю тонуть. Разумеется, я совершил доброе дело, спася жизнь одному из детей, верно? Но… Или возьмем другой пример. Мне встретился задиристый прохожий, я сшиб его с ног и пошел своей дорогой. Конечно, это лучше, чем если бы я набросился на него и переломал ему все ребра не так ли? Но…