от оппозиционных Стоядиновичу лиц, о грядущем резком изменении при поддержке Италии югославского внешнеполитического курса[341].1–2 апреля 1937 г., за несколько дней до начавшегося визита Бенеша в Югославию, состоялось очередное заседание Постоянного совета Малой Антанты[342]. Крофта, информируя ведущих функционеров МИД о заседании и влиянии югославско-итальянского договора на положение дел в союзе, не склонен был видеть в происшедшем катастрофу и подчеркивал, что ухудшения отношений между членами Малой Антанты не произошло. Визит Бенеша в Югославию 5–7 апреля министр расценивал, как весьма успешный и содействующий сохранению союза и решимости его членов согласованно выступать по всем важным вопросам международной политики. «Ход визита, – значилось в циркулярной телеграмме Крофты чехословацким дипломатическим представительствам от 12 апреля, – подтвердил, что идея Малой Антанты и особенно дружественное отношение Югославии к Чехословакии укоренены в югославском народе, правительстве и оппозиции, что отклонение от политики Малой Антанты невозможно»[343]. Однако представляется, что тут выдавалось желаемое за действительное: на самом деле союз быстрыми шагами шел к своему развалу.
Не сомневался в этом и Гитлер, направивший в Рим и Белград поздравительные телеграммы по случаю заключения договора между Италией и Югославией. Германский посол в Риме в беседе с Чиано заявил, что фюрер искренне рад тому, что «именно в это время был заключен договор между двумя симпатизирующими Германии народами». Относительно пакта о ненападении между Прагой и Берлином посол заявил, что пока его подписание невозможно и что препятствием к этому являются вопрос о немецком меньшинстве и пакт Прага-Москва[344].
Советско-чехословацкий договор был как бельмо на глазу Гитлера, он раздражал фюрера, как красная тряпка быка, и являлся ощутимым препятствием на пути упрочения германо-итальянских позиций в придунайском регионе. Бенеш, наоборот, был заинтересован в сохранении этого договора как противовеса агрессивным устремлениям Германии и гаранта безопасности ЧСР. Более того, президент, думается, был заинтересован и в сохранении у власти сталинского руководства, намеренного поддерживать дружественные отношения СССР с Чехословакией. Поэтому, по всей вероятности, его страшила возможная перспектива изменения режима в Советском Союзе, установления там военной диктатуры, способной договориться с германской военщиной в ущерб интересам ЧСР. А слухи о возможности такого переворота не обошли стороной и Прагу. В этой связи представляется интересным вернуться к вопросу о роли Бенеша в судьбе маршала М. Н. Тухачевского и других представителей советского генералитета. Как известно, они были обвинены в государственной измене, тайных сношениях с германскими фашистами и расстреляны, после чего началась «глубокая чистка» всего командного состава Красной Армии, приведшая по существу к его ликвидации и чрезвычайному ослаблению советских вооруженных сил. После XX съезда КПСС Тухачевский и его соратники были реабилитированы. Вопрос о роли Бенеша в их судьбе активно обсуждался историками и публицистами, в том числе и российскими, в конце 80-90-х гг. прошлого века. Что было выявлено? Во-первых, то, что Бенеш переслал (передал) Сталину документальную информацию, касающуюся «предательской деятельности» Тухачевского и его соратников. Во-вторых, что эти документы были сфабрикованы германскими секретными службами и подброшены Бенешу. Некоторые исследователи, в частности, западногерманский историк И. Пфафф, считали, что именно эти документы сыграли роковую роль в судьбе маршала Тухачевского[345]. Представляется, что в конце прошлого века эта точка зрения была превалирующей. Сегодня оценки более сдержанны. Чешский историк Й. Деймек, автор двухтомной биографии Э. Бенеша и публикатор документов внешней политике Чехословакии в 1937 г., считает, что, если эти направленные Бенешем Сталину материалы и сыграли свою неблаговидную роль, то никак не основную, а лишь в ряду других факторов, повлиявших на трагическую судьбу маршала[346]. Известно, например, что информация о тайном сотрудничестве некоторых представителей верховного командования Красной Армии с немецким генералитетом поступила в Москву, в частности, от французского военного министра Э. Даладье, а также, по некоторым сведениям, от И. М. Майского из Лондона[347].
Из ныне опубликованных документов ясно, что чехословацкий МИД внимательно отслеживал события, происходившие в СССР.
Б. Павлу[348], информируя Прагу о процессах по делу «троцкистов», ограничивался преимущественно пересказом официальной версии вменяемой им вины, которая излагалась в советской печати. После казни Тухачевского и его соратников временный поверенный в делах Чехословакии в СССР Й. Шуст, сообщая об этом телеграммой в МИД, писал: «Трудно поверить, чтобы восемь способных генералов, занимавших ответственные посты, находились прямо в сношениях с немецким разведывательным центром… Приговор принят общественностью спокойно, в дипломатических кругах опасаются, как бы сила советской армии не была серьезно подорвана»[349]. Сообщая 12 июня о казни Тухачевского и других советских генералов, Шуст высказал ряд недоуменных вопросов, касавшихся как оценки деятельности казненных, так и суровости приговора. Изложил он и версию, вероятно имеющую тогда широкое хождение: «Утверждается, например, что речь шла о подготовке грядущей дворцовой революции, направленной на устранение Сталина, Ворошилова, Кагановича, Ежова и некоторых других руководителей коммунистической партии, которые сегодня решают все вопросы более или менее самостоятельно и являются неограниченными диктаторами. В случае удачной попытки их устранения, их места были бы заняты осужденными и казненными офицерами». Вместе с тем Шуст утверждал, что ни в обвинительном заключении, ни в мотивации приговора о готовившихся покушениях на руководителей партии ничего не говорится[350]. О позиции чехословацких официальных властей по «делу Тухачевского» можно судить на основании выступления Крофты перед руководящими сотрудниками МИД и избранными журналистами 17 и 18 июня 1937 г. Надо думать, что эти оценки и формулировки были согласованы министром с президентом, поскольку события в СССР не могли не сказаться на международном положении в целом, на внешней политике Советского Союза и его политическом статусе на европейской арене, на советско-чехословацких отношениях. Поэтому остановимся на обоих выступлениях подробнее. Сообщения о событиях в СССР, согласно заявлению Крофты, весьма различны и даже «хорошим знатокам» трудно составить представление о сложившейся там ситуации. «С моральной точки зрения каждый, естественно, осуждает последние „русские события“, но государства, враждебные России, пытаются использовать их в политических целях». Нельзя забывать, по мнению Крофты, что и в других странах с диктаторскими режимами (Италия, Германия) происходили подобные события, но через это перешагнули, и «никто эти страны не исключал из европейского сообщества». «Судить о политическом значении процессов весьма нелегко, поскольку мы не знаем, в чем провинились обвиняемые» и действительно ли они виноваты в том, в чем их обвиняют. В первую очередь тут имел место страх Сталина перед оппозицией, но, с другой стороны, нет никаких сомнений, что какие-то связи обвиняемых с Германией действительно существовали. Об этом свидетельствует уже то обстоятельство, что в начале этого года Гитлер ожидал, согласно надежному сообщению (подчеркнуто. – В. М.), политических изменений и даже переворота в России. Встает вопрос, что нынешние
