до смерти, для контрразведки это обычное дело. Виновата сама — не сберегла для себя последнюю пулю! У Саши не было иллюзий, что она выдержит долго. Под пытками ломаются все… все, кроме тех, кто либо умирает раньше, либо оказывается так близок к этому, что продолжать воздействие нет смысла.
Умирать чертовски не хотелось, но она встретила лицом кавалерийскую атаку и, значит, была готова к смерти. Не в их интересах дать ей умереть сейчас, но они могут допустить ошибку. Надо только понять, какую и когда.
Их жестокость не была бессмысленной. Саша знала, что как только она попросит их прекратить, они начнут задавать вопросы. Человека, признавшего власть над собой один раз, доломать уже нетрудно.
Ее продолжили избивать, и она уже не могла сдержать крик. Новые удары попадали в следы от первых, умножая боль. Она корчилась, пытаясь увернуться от нагаек, но это вызывало у исполнителей только смешки. Теряя над собой контроль, Саша выворачивала руки в суставах в бессмысленных попытках освободиться от веревки. Из-за судорог стало трудно дышать. Брызнули горячие злые слезы, смешавшиеся с покрывающей лицо кровью.
Всходило солнце, под которым комиссар Александра Гинзбург заняла наконец отведенное ей Новым порядком место.
— Попроси, — повторил прапорщик, — и мы остановимся. Пара ответов на простые вопросы — и мы оставим тебя в покое. Продолжишь молчать — будет хуже. И в итоге ты все равно ответишь.
Саша попыталась заговорить, но не могла совладать с дыханием. Она сама не знала, проклянет сейчас своих палачей или попросит о пощаде. Судорожный кашель не позволял ничего сказать.
Прапорщик понял это и остановил солдат:
— Перекур. Три минуты тебе на размышление, комиссар.
Им следовало спешить. Ценность того, что они могли заставить ее рассказать, таяла с каждым часом — обстановка на фронте менялась стремительно. Информация, которая утром может решить исход сражения, уже к вечеру будет представлять интерес разве что для военных историков будущего.
Саша постаралась успокоить рвущее грудь дыхание. Они должны были что-то упустить. Да, они ни к чему ее не привязали! Решили, что связанных — видимо, еще там, у горящего обоза — рук достаточно для того, чтоб она не смогла сопротивляться, даже закрыться. Это оставляло один, пусть и скверный, выход.
Второй удар по затылку она может пережить, а может и не пережить. Но то, что происходит сейчас — оно прекратится в любом случае.
Солдаты смолили самокрутки чуть поодаль, переговаривались, негромко смеялись. Черт, как же курить хочется, больше хочется, чем жить. Прапорщик подошел к солдатам, стал что-то говорить. На Сашу никто не смотрел.
Пересиливая бьющую тело дрожь, Саша тяжело поднялась на ноги. Прижала связанные руки к спине, чтоб они не приняли на себя удар. Кинула взгляд в высокое бледное небо и сделала то, чего от нее не ожидали, вещь для человека противоестественную: упала спиной вперед, чтоб разбить уже пульсирующий болью затылок ударом о землю.
Мир вспыхнул перед глазами — и погас.
* * *
Не открывать глаза.
Не кричать. Когда укоренившаяся в затылке боль волнами расходится по телу, отзываясь в каждом свежем шраме — господи, сколько же их — не кричать.
Саша сосредоточилась на том, чтоб выпустить из себя боль вместе с выдыхаемым воздухом. Прежде ей удавалось таким образом избавляться, хотя бы на время, от головной или зубной боли. Теперь все было много хуже, привычный метод помогал плохо. И все же четверть часа спустя Саша могла уже думать о чем-то еще.
Руки ей развязали. Остатки одежды мокрые — видимо, ее пытались привести в чувство водой. После накрыли сухим одеялом — колючая шерсть обжигала избитое тело, и все же немного спасала от холода… да, здесь холодно и сыро. Пахнет гнилой соломой и плесенью. Подвал?
Она не могла понять, одна ли она в помещении. Приглушенные голоса, иногда, кажется, крики доносились почти постоянно — наверно, через стены. Узнать бы, сколько прошло времени. Часы с ее руки сняли еще до того, как она пришла в себя в первый раз.
Передние зубы ощутимо пошатывались, но вроде все остались на месте. Во рту держался привкус крови. Пить хотелось, но после кровопотери жажда должна была стать невыносимой, а такого не было — значит, в нее вливали воду, пока она была без сознания. Она все еще нужна им живой.
Второй раз порку она не выдержит. Сама мысль о том, что кто-то хотя бы прикоснется к ее иссеченному телу, вызывала парализующий ужас. Причин жалеть ее у них нет — она-то не жалела таких, как они. И все ж никакого удовольствия от своей работы они не получали. Значит, есть шанс, что не станут продолжать, если сочтут бессмысленным.
Перед тем, как делать что-то еще, они должны проверить у нее пульс. Она знала, как синхронизировать свой пульс с пульсом другого человека. Сейчас настраиваться было не на ком, но, может быть, она сумеет замедлить биение сердца, сосредоточившись на воображаемом объекте?
Саша представила себе лист, с которого стекают капли росы в том же ритме, в каком билось сейчас ее сердце. Сокращение сердца — капля. Сокращение — капля. Постепенно она мысленно замедляла движение воды — и так же делался тише ее пульс, пока не стал совсем слабым. Сердце сокращалось раз в пять-шесть секунд, едва поддерживая жизнь в истерзанном теле.
Это ослабило ее, и она задремала. Разбудили ее отчетливые, совсем рядом, голоса.
— Вот эта. Полковой комиссар Гинзбург, — Саша узнала давешнего прапорщика. — Пора, верно, притопить или прижечь, и продолжить допрос.
— Пульс проверь сперва, — другой голос, более мягкий.
Чьи-то пальцы легли ей на шею.
— Обана! Нету пульса, — прапорщик. — Отмучилась, значит. Ишь, хлипкая какая оказалась. За каким чертом только везли…
Еще какое-то движение возле ее лица.
— Дышит, видишь, лезвие запотело, — другие пальцы на шее. — Да и пульс есть, просто слабый очень. Притопишь — окочурится.
— Может, и порешить ее тогда, чтоб не маяться ни нам, ни ей?
— Порешить-то и на месте можно было. Ты, братец, целого полкового комиссара потратил безо всякой пользы. Потому что надо сначала проверять, не заведена ли уже личная
