Читаем без скачивания Крещение огнем. «Небесная правда» «сталинских соколов» (сборник) - Иван Черных

Поздравления ребят с предстоящей наградой породили у него чувство вины перед ними, потому что они воевали нисколько не хуже. И если уж награждать, то они все этого тоже заслуживают.

Однако признание правильности его действий, сознание того, что он представляется за этот вылет к правительственной награде, искренние поздравления товарищей-пилотов, которые не очень-то щедры на похвалу, пробудили в его душе, кроме радостного смущения, и другое чувство, чувство гордости. Оно было порождено не зазнайством, не ощущением своего превосходства над другими. Нет, он по-человечески гордился тем, что ему удалось справиться с собой и с «мессершмиттами» в таком непростом бою. И радовался, что не только он, но и самолет выдержал тяжелое испытание. А наедине все мысленно прокручивал перипетии воздушного боя, выписывая плюсы и минусы, особенно минусы, в маневрировании и прицеливании. Он знал, что этот бой никогда не забудет, но все же придирчиво записал его в свою тетрадку заметок о тактике боевых действий, в которой негласно фиксировался фронтовой опыт полка.

Осипов был увлечен Светланой. Он каждый раз переживал радость встречи как бы впервые. И не хотел, и не умел этому праздничному ощущению сопротивляться, хотя понимал всю призрачность дальнейших встреч, продолжения их дружбы. Он знал, что любой день, а может быть, и следующий вылет могут внести в их жизнь, в отношения печальный разрыв. Матвея непрерывно влекло к этой милой девушке, в которой он видел доброту и целомудрие. Когда Матвей смотрел на Свету, то все окружающее куда-то пропадало, растворялось, а была только она в своем скромном платьице. Взгляд ее больших голубых глаз не искал собеседника, не останавливал его, не испытывал над ним свою власть. Обращенный в себя, он был кроток и мягок… Матвей хотел уловить, в чем же заключается прелесть ее лица: оно поражало его, видимо, не красотой и определенностью черт и линий, а чем-то совсем другим, что обычно называют обаянием и пленительностью. И чем больше он смотрел на нее, тем очевидней ему представлялось, что она ему давно знакома и напоминает кого-то, кого он хорошо знает.

Матвей не видел Светлану уже несколько дней. За ужином, опять отдав товарищам свои сто граммов, он наскоро выпил стакан чаю и теперь, отпросившись у командира, торопливо шел к школе.

Светлана! Матвей еще издали увидел ее фигурку на крыльце школы, где он впервые ждал ее вечером. Начавшиеся сумерки уже немного затушевывали определенность очертаний, красок, и на фоне стены выделялся только силуэт Светланы. Совсем вблизи он разглядел, что она улыбается ему, а широко раскрытые глаза ждут.

— Света-цветочек, здравствуй! Я быстро умоюсь и…

— Здравствуй, Матвей, а я предлагаю другое.

— Что же?

— Бери полотенце, и пойдем к речке. А там решишь, просто умыться или искупаться.

— Вот здорово! Я — «за». Хорошо придумала!

Ни ждать, ни торопиться теперь уже было не нужно — они были вместе и теперь медленно, вдоль дороги, шли к реке. Скрывшееся за горизонт солнце еще ярко подсвечивало западную часть неба. На его бордово-желто-голубом, просветленном из глубины фоне черными горбами резко выделялся далекий правый берег Оскола. Улица оборвалась, и вместо горклого запаха дорожной пыли, жилья и придорожной полыни повеяло луговым воздухом. Запахло водой, зеленью и еще чем-то прелым. В тишине слышалось кваканье лягушек, а издалека негромко доносился звук работающих автомобильных или танковых моторов да своеобразный бочкообразный гул понтонного моста, по которому двигались войска.

— Ох и благодать! Света, а где купаться? Ведь до реки еще километра два.

— Мы туда не пойдем. Недалеко есть протока. Еще метров двести.

— Ладно. А ты будешь купаться?

— Я — нет. А тебе надо. День-то был не только длинный, небось и трудный.

— Да, как всегда. Утром встали рано, а будет ли вечер — не знаешь.

— Летали сегодня?

— Летали все. Без этого нельзя.

— Я каждый день так волнуюсь и переживаю! Ведь не бывает дня, чтобы кого-то недосчитались. Просто страх. Ну, когда все это кончится?

— Да, неважные пока у нас дела. Наверное, не удержимся, и отступать снова придется. Вам с мамой надо уходить. Езжайте на Урал. Я дам свой адрес. Там моя мама с родственниками что-нибудь придумают, устроят.

— Мама не хочет. Говорит, все растеряемся, если уедем, потом не найдем друг друга… Матвей, вот здесь мы купаемся. Вон мосток. Раздевайся на нем — и в воду. Тут неглубоко.

Протока была неширока. Небо опрокинуло в зеркало реки оба берега с деревьями и густым кустарником. Плотные тени у берега углубляли дно, а на середине, где течение было быстрее, тени дробились блестящей чешуей мелкой ряби, вода светлела. Протока как бы мелела. Матвей взглянул благодарно на Светлану и, спустившись по короткой тропинке, оказался на двоившемся в реке мостике. Снял ремень с оружием, расстегнул гимнастерку и оглянулся. Девушка засмеялась:

— Ну, хорошо, я отойду, а залезешь в воду — крикнешь.

Матвей сначала проверил дно, а потом окунулся с головой. Вода за день нагрелась, пахла тиной и рыбой.

Радостно крикнул:

— Я в воде!

И поплыл к другому берегу. Но там течение было медленнее: дно заросло водорослями, которые цеплялись за руки, ноги, щекотали грудь, и Матвей повернул обратно.

Света сидела на пригорке берега, четко вырисовываясь на светлом еще небе. К бодрости и свежести, охватившим Матвея, прибавилось чувство новой радости оттого, что самая красивая, самая умная (самая-самая) сейчас смотрит и ждет его.

Светлана смотрела на купающегося Матвея со сложным и смешанным чувством. То ей казалось, что на светлом плесе между тенями барахтается в воде ее старший брат, а то вдруг Матвей представлялся ей маленьким сыном, нуждающимся в ее ласке, заботе и участии. Потом она вспоминала, что это же совсем чужой человек, которого она узнала всего несколько дней назад, да и видит его только вечерами и всего по нескольку минут. Она спросила себя: «Почему же я так волнуюсь за него, когда он уходит на аэродром? Я знаю всех летчиков и командиров в лицо и по имени, но мне становится страшно, если я начинаю думать, что он сегодня не придет. Каждый день в их общежитии появляются все новые свободные постели, а сердце и думы возвращаются к Матвею. Почему он мне стал роднее других? Почему мне кажется, что я знаю его с самого детства?»

— Матвей! Хватит уже, а то простынешь.

— Пока не холодно. Ох и хорошо, будто заново родился!

— Вылезай быстро! Уже поздно.

Когда Матвей подошел, Светлана сидела к реке спиной.

— Света, я готов. О чем ты задумалась?

— Смотрю, как всходит луна. Вот давеча ты кричал: «Ох и хорошо, как заново родился». А что мы помним о том, как родились? Говорим эту фразу часто, а если вдуматься, так полная бессмыслица: никто не помнит, как он родился и что он чувствовал в это время.

— Ну, уж это критиканство.

— Почему? Просто я так думаю. А виновата в этом луна. — Матвей сел рядом.

— Луна?

— Восход для нас ее рождение. Сейчас она огромна, а поднимется над горизонтом и примет свой обычный вид, как по размеру, так и по внешности. Человек же родится беспомощный и малюсенький, хотя, наоборот, его возможности огромны. Луна взошла по своим законам. Человек родится тоже по своим законам, но каким светилом будет он на небосводе своей жизни: великим или неизвестным, сильным или слабым, счастливым или несчастным — никто при рождении сказать не может… Да еще эта война. Где сейчас тату и Микола? Живы ли? Говорят: «На роду написано». Разве тем, кто сейчас находится на фронте, было заранее определено, что ему надо будет воевать, быть убитым или остаться живым?

— Если в это поверить, то надо верить в бога или еще в какую-нибудь чушь. Вот, например, у нас никто не хотел брать самолет с номером тринадцать, говорят — «чертова дюжина», «несчастливый номер». Разобрали все самолеты, пока я был дежурным по части. А когда освободился и пришел на аэродром, то остался свободным только этот тринадцатый номер. И пришлось его брать, хотя, откровенно скажу, мне тоже не хотелось. А теперь думаю, может, меня и самолет не бог, а черти берегут?

Света улыбнулась:

— Ну, Матвей, это все выдумки. Пойдем домой, а то уже поздно. Тебе надо отдыхать.

— Да я успею.

— Нет-нет! Если ты не выспишься, я буду еще больше волноваться и ругать себя. Лучше пойдем.

Светлана встала, Матвей уловил колебание теплого воздуха, нагретого и настоянного запахом ее тела, и удивился неожиданно появившемуся желанию обнять и поцеловать девушку, а потом испугался этой мысли, подумав, что обидеть человека легко, но оправдаться перед ним и своей совестью будет трудно.

Шли молча. Их захватило величие восхода луны, которая, накалившись до оранжевого свечения, уже подняла свой диск над горизонтом. Неслышное движение тепла от земли вверх размывало четкость ее круга, а далекие нити облаков черными штрихами разрезали чуть дрожащее тело светила на самые неожиданные и все время меняющиеся дольки. Луна поднималась все выше, цвет ее непрерывно менялся от оранжевого к бело-голубому, а лучи, освещавшие землю, становились холоднее. Небо стало черным, а на нем ярко, холодно мерцали в беспорядке разбросанные фонарики звезд. Наконец воздух и все вокруг засияло бело-голубым леденящим светом. И хотя было еще тепло, но уже не верилось, что прошел день с его горячим и ослепительным солнцем, с зеленью травы, золотом пшеничного колоса и щебетанием птиц.