Бренна перестала целовать его и посмотрела ему прямо в лицо:
— Почему вы сохранили мне жизнь, милорд?
Они ни разу не говорили о несостоявшейся казни. Он и сам был неуверен, почему у него в тот день не поднялась рука.
— Ты слишком красива, чтобы убивать тебя, моя пленница-жена. И слишком интересна в постели.
Румянец залил ей щеки, и от этого у него сразу поднялось настроение. Говорить комплименты жене было гораздо приятнее, чем вспоминать события прошлого.
Ее рука скользнула по его груди и замерла у серебряного сердечка.
Он втянул носом воздух, но не остановил ее.
Она открыла медальон.
— Ну, ты и наглая девчонка. Стоило мне сказать, что я не убью тебя, как ты сразу же решила проверить, как далеко можешь зайти, — проворчал он, но не очень грозно.
— Какая она прелестная, — сказала Бренна, глядя на портрет Эйслин. — У нее такие же темные и густые волосы, как у вас.
Приподняв Бренну, Джеймс поцеловал ее в губы. Она, как обычно, растаяла, но на этот раз их чувства были пронизаны чем-то более глубоким, чем просто страсть.
— Значит, слухи неверны. Ты не убивал свою жену, — сказала Бренна.
Это не был вопрос. От того, что она поняла, какой груз невысказанного горя он носит в своем сердце, у него опять подкатил к горлу ком.
Он погладил ее щеку, посрамленный состраданием, которое прочел в ее глазах.
— Я любил ее, но я был безрассуден, и самонадеян. Она была крестьянкой, и наш брак был обречен с самого начала. Мы не собирались пожениться, но она забеременела, и я не мог позволить, чтобы ребенка заклеймили как бастарда. Она была молода. Ее красота была необычной. Как твоя. Я заставил ее выйти за меня замуж. Заставил поехать со мной на континент. Она ненавидела корабли. Ненавидела холод. Ненавидела путешествовать. Я решил оставить ее у друзей в одном порту, а сам продолжить плавание. Там она должна была быть в безопасности, но она не согласилась остаться и уехала домой, — его голос дрогнул. — Человек, которого я отпустил много лет назад, нашел ее. Он силой отвез ее на север и держал заложницей, все время истязая, пока я не приехал.
Воспоминания о том, как этот негодяй держал его беременную жену в холодной темнице голой, насилуя ее, когда ему это было угодно, вызвали в нем такую ярость, что ему стало трудно дышать.
Он убил этого человека голыми руками и нашел в этом удовольствие. Потом он протащил его тело по всем улицам города и скормил собакам.
— Я должен был позаботиться о ее безопасности, запереть ее где-нибудь до тех пор, пока не закончу свое дело и не заберу ее с собой домой.
Бренне показалось, что она вдруг кое-что поняла.
— Вы поэтому заковали меня в кандалы? Чтобы я не сбежала и не пустилась бы в путь одна?
— Сейчас опасные времена, и женщина не должна никуда ездить без сопровождения, девочка. Какими бы ни были наши отношения, я теперь за тебя в ответе.
— Я думала, что вы просто хотели меня унизить, что вы меня ненавидите.
— Я не ненавижу тебя, Бренна. Я… — у него не было слов, чтобы закончить предложение. «Я люблю тебя»? «Ты мне нравишься»?
Нет, он ее, не любит. Он не готов к любви. Воспоминание о жене и ребенке все еще жжет ему грудь, а в том месте, где должно быть сердце, — пустота. Но Бренна его завораживала. Она была ему интересна.
— Я знавал много аристократок, моя пленница-жена. Почти все они одержимы сплетнями и нарядами, и ничем больше. Я богатый человек, часто выполняю поручения короля, поэтому я полагал, что мне будет нетрудно заключить вполне дружеский союз с той, на которой женюсь.
При слове «дружеский» он улыбнулся. Их отношения были далеки от дружеских. Он просунул под нее руку и перевернул так, что она оказалась под ним, а медальон — между их телами.
Она посмотрела на него с такой нежностью, будто хотела растопить все заледеневшие уголки его истерзанной души. Чтобы он почувствовал, что им дорожат.
Леди Бренна была не похожа на других женщин-аристократок. Она была страстной. Она видела то, что не видели другие.
Там, где другие обвиняли его в убийстве, она, увидев медальон, сумела понять, что дало пищу для сплетен. Сплетни ее не интересовали. Ее интересовало искусство. Ей понравились дорогие платья, которые он ей купил, но она обрадовалась гораздо больше, когда он открыл сундук с красками.
Сестры и отец обошлись с ней жестоко, а она была озабочена тем, чтобы спасти их жизни. Он заставил ее ходить по замку, закованной в кандалы, словно преступницу, а она отдалась ему со страстью, которой он не ожидал.
— Мою жену и моего ребенка погубило мое безрассудство. После их смерти я какое-то время был не в себе и предался разврату и пьянству. От меня самого меня спасли мой брат и невестка, и с тех пор моя жизнь была полностью посвящена долгу.
Теперь она смотрела на него с таким доверием, что он почувствовал себя подлецом за все то, что с ней сделал.
Если он не будет осторожен, он может начать жалеть ее.
Чувства — это для дурачков, услышал он голос своего отца, но голос Бренны отсек их, словно кинжалом.
— Вы сожалеете о том, что сохранили мне жизнь? — поддразнила она его.
Он взглянул на нее. Ее глаза были полуприкрыты, а губы — влажными, будто готовыми к поцелую.
— Возможно. Но не в данный момент.
Ее губы дрогнули в улыбке. Она запустила пальцы ему в волосы и притянула к себе его голову. Их губы встретились, и он почувствовал, что она полностью ему доверилась.
Чувство вины терзало его сердце. Другая женщина тоже ему доверилась, а он покинул ее в беде. У Бренны было достаточно причин, чтобы не доверять ему, даже ненавидеть, но в ее взгляде нельзя было ошибиться.
— Любите меня, милорд, — пробормотала она у самых его губ.
Он был почти в шоке. Но не потому, с какой страстью она это сказала. Его потрясло слово «любить».
— Ты меня тоже не ненавидишь, — сказал он, потрясенный этой мыслью. Он чуть было ее не обезглавил. Высек кнутом. Унизил. Неужели в одной женщине может быть столько страсти, что даже такое зло не может ее уменьшить? Это его озадачивало. Когда им овладевала страсть, он становился отчаянным, безрассудным, эгоистичным, и ему требовались огромные усилия, чтобы сдерживать себя. А ее страсть не была ни безрассудной, ни эгоистичной. Она отдавалась ему полностью.
Он молча поклялся себе, что никогда не предаст эту женщину.
Качнув бедрами, он одним толчком вошел в нее, а потом поцеловал в веки.
— Прости меня, Бренна. Я не могу любить тебя. У меня не осталось сердца.
Она не стала оспаривать это признание, а обхватила его ногами. Прежде она была закована и не могла остановить его, даже если бы хотела, но сейчас она себя контролировала — как высоко поднимает ноги, насколько глубоко допускает его в себя.
