class="p">60
Я заканчиваю плести сеть, и оказывается, что в ширину она почти такая же, как самая узкая стена в моей комнате – слава богу, я привезла с собой целую стопку безразмерных футболок и спортивных штанов. Сеть достаточно большая, чтобы можно было пойматьв нее птицу и не дать ей снова улететь, – если только я пойму, как ей пользоваться. Завтра уже решу, где ее установить и как забрасывать.
Но я все равно не могу уснуть: в комнате слишком тихо, ночь слишком тяжелая, а время еле ползет.
Те жестокие слова, которые я сказала Фэн, снова и снова отдаются в голове. Я перебираю содержимое коробки в поисках хоть чего-нибудь, что отвлечет меня от коричневой, мутной вины, которая обволакивает мое сознание.
Я вытаскиваю сложенный пополам бежевый лист бумаги, жесткий и шероховатый. В памяти всплывает задание, которое мы выполняли в школе. Я была в паре с Акселем, и мы сложили лист вдвое – так, чтобы я могла рисовать его на одной стороне, а он меня – на другой. Нам нельзя было смотреть чужие сторонки, пока мы не закончили. Когда мы разогнули лист, вышло так, будто наши черно-белые портреты улыбаются друг другу.
Мы долго хохотали, а вскоре я вообще забыла про этот рисунок. Даже не помню, у кого он в итоге остался.
Какие воспоминания я найду здесь? Я вынимаю новую палочку и зажигаю спичку: в ней вспыхивает яркая, мерцающая жизнь.
61
Дым и воспоминания
Я стою в родительской спальне – в той самой спальне, где все произошло.
Мои глаза находят место на ковре, где я видела пятно-в-форме-матери. Но его там нет.
Разумеется, его нет.
– Думаю, не стоит ее поощрять, – говорит мой отец. Он сидит, прислонившись к спинке кровати, и трет переносицу большим и указательным пальцами. На тумбочке гудит лампа.
Мама лежит с ним рядом, свернувшись в клубок и уставившись в стену. Она не издает ни звука.
– Я беспокоюсь за нее, понимаешь? – говорит папа. – У нее нет братьев и сестер. Даже двоюродных. У нее и друг-то, можно сказать, всего один.
– Зато хороший, – произносит мама; ее голос звучит заторможенно и приглушенно. – Может, ей больше и не нужно.
– Бывает, что друзья меняются, – отвечает папа.
Мама вновь замолкает.
– Эта ее увлеченность рисованием зашла слишком далеко. Она только этим и занимается.
– У нее есть страсть, – защищает меня мама.
– И это прекрасно, – продолжает он. – Но ведь хобби тоже меняются, и тогда стоит задаться вопросом, сможет ли это хобби ее прокормить? Сделает ли ее счастливой?
– Она должна делать то, что любит.
Папа поворачивается лицом к маминой спине, затем очень тихо говорит:
– Ты делаешь то, что любишь. Ты счастлива?
Она не отвечает.
– Дори, – произносит он после долгой паузы.
Слышен лишь один звук – папа медленно втягивает носом воздух. Затем вздыхает и включает свет.
Взрыв новых цветов.
В самом темном углу гостиной слабо светятся стрелки часов: маленькие лунно-зеленые лезвия показывают, что уже перевалило за полночь. Свет падает из коридора косым потоком – его достаточно, чтобы можно было разглядеть комнату. На диване сидит мама, ее глаза закрыты, под головой – подушка, а с плеча сползает плед. Поначалу сложно понять, к какому периоду относится воспоминание: за эти годы накопилось слишком много ночей, когда она спала внизу, так как спальня стала для нее чем-то вроде берлоги бессонницы.
Но затем в гостиную легким шагом заходит отец – на нем его любимый жилет времен моих средних классов. Он нагибается через диван, чтобы поднять плед, подоткнуть его маме под подбородком, убрать прядь волос с ее лица.
Папа разворачивается, чтобы выйти из комнаты, но, наткнувшись на что-то взглядом, останавливается; поверх нот на пианино лежит рисунок. Я его помню – это конец шестого класса. Мама тогда купила мне дополнительный набор угольных мелков, и я делилась ими с Акселем, так как он не мог позволить себе ничего подобного, но ненавидел материалы в кабинете миссис Донован. Нашим заданием было нарисовать обувь, и, чтобы немного его разнообразить, мы с Акселем поменялись ботинками. Он рисовал мои новые, правда, уже с пятном «конверсы». Я рисовала его кроссовки неизвестной марки – они были настолько старые, что посерели до цвета пыли, и на левом появилась трещина рядом с пальцами.
Изъяны на ботинках Акселя сделали мой рисунок еще интереснее – я, словно одержимая, пыталась изобразить их максимально достоверно, тщательно прорисовывая разводы и частички грязи.
А потом я поставила рисунок на пюпитр, чтобы его увидела мама, – я всегда так делала. Я не ожидала, что папа вообще заметит его. В тот год он стал меньше внимания обращать на мои работы. Или, по крайней мере, мне так казалось.
Теперь я наблюдаю, как он осторожно подносит картину к свету, падающему из коридора, наклоняется, чтобы получше рассмотреть детали; взглядом прослеживает направление шнурков, стоптанную пятку, потрескавшую-ся резину.
На диване позади него мама открыла глаза. Она неслышно разворачивается, приподнимает голову и смотрит на отца.
– Хм-м, – бормочет он себе под нос. Затем направляется на кухню, вынимает из ящика старый фотоаппарат и делает снимок моего рисунка; после этого ставит картину на место и на цыпочках выходит.
Цвета меняются.
Мама готовит воскресные вафли. Я, видимо, еще не проснулась, потому что Аксель сидит за столом один и крутит в руках кружку с кофе – туда-сюда, снова, и снова, и снова.
Его волосы растрепаны и торчат в разные стороны.
– Вы двое хорошая пара, – говорит мама, зачерпывая свежие взбитые сливки и накладывая ему на тарелку.
– Кто? – спрашивает Аксель. – Я и Ли?
Моя мать кивает.
– Знаешь, ты ей очень дорог.
Аксель нервно смеется.
– Она мой лучший друг.
Мама снова кивает.
– Редко можно встретить такую крепкую дружбу.
Аксель разыгрывает целый спектакль, разрезая две свои вафли на множество микроскопических кусочков.
– А сироп есть? – говорит он.
Мама достает из холодильника небольшой кувшин.
– Я рада, что у нее есть ты, – произносит она с полуулыбкой.
Кухня мерцает и испаряется.
62
Сорок три дня.
Осталось шесть.
Я думаю о последнем воспоминании – как мама пытается поговорить обо мне с Акселем. Оно замутняет сознание тонами сепии.
Для чего мне нужно было это увидеть? Чтобы вспомнить, как мы разрушили нашу дружбу? Никак не могу понять, какую информацию я должна извлечь из этого воспоминания.
Я пытаюсь встряхнуться и прогнать туман из головы. Все выглядит потрепанным и потрескавшимся, забрызганным черными чернилами. Я знаю, что
