Читаем без скачивания Соблазны французского двора - Елена Арсеньева

Лицо Николь вспыхнуло, да и у Корфа вид стал менее замороженный. Можно пари держать, что он и слыхом не слыхал о деньгах, полученных Николь. Неужто был столь наивен, что считал ее добровольной жертвою во всей этой истории?! Если так, ему полезно немного изменить свое мнение! Похоже, Машин супруг не так уж и умен, как ей казалось: учат его женщины, учат, а он снова и снова делает ошибки, доверяет им! Во всяком случае, можно не сомневаться, что этим двоим, барону и его метрессе, найдется о чем поговорить сегодня вечером. Ну а сейчас главное – не останавливаться.

– Ты чего-то ждешь, Николь? – тем же подчеркнуто нелюбезным тоном продолжала Маша, нарочно говоря по-русски. – Хочешь помочь мне переодеться? Очень жаль тебя огорчать, однако я бы желала и впредь пользоваться услугами только моей горничной… надеюсь, она уже здесь?

Маша обернулась к барону и чуть не подавилась от смеха, когда тот чуть заметно, неохотно кивнул: чудилось, кто-то силой пригнул ему голову!

– Очень рада, ибо я к ней привыкла и отдавать себя в чужие, неумелые руки мне было бы просто противно. Небось, моя милая, ожидаючи меня, ты отвыкла от простой работы? – Маша устремила взор на белые, ухоженные ручки Николь, которые нервно стиснули платок. – Прежде тетенька тобою нахвалиться не могла: ты и мывала ее, и врачевала, и платья гладила, и белье латала при надобности, горшки выносила с охотою…

Николь побелела, и Маша мысленно поздравила себя с новой победою. Она знала, что люди холопского звания полагают участь свою унижением и позором; позором же вдвойне будет публичное перечисление их черных обязанностей.

– И затруднять себя моей прическою у тебя не будет надобности – я привезла с собою отменного куафера, который при случае сгодится и вам, сударь, – кивнула она Корфу, указывая на Данилу, который стал поодаль, с откровенным изумлением взирая на свою разошедшуюся барышню. – Человек вольный, однако же место свое знает. Слова лишнего не скажет, воспитанья отменного!

Камушки в огород Николь летели шрапнелью, и, похоже, настал предел ее терпению: она шагнула вперед, явно намереваясь устроить свару и не сомневаясь, что будет поддержана бароном. Даже намека на такую возможность нельзя было допустить, а потому Маша нанесла решающий удар:

– Изволь отправиться за тетушкой моей – мне ее видеть надобно немедля… и вот еще что, друг мой, – она обернулась к мужу: – У нас в России супругу барона величают как ваше сиятельство, votre excellence, – повторила она по-французски как бы в скобках, – надеюсь, здесь таковые же правила?

– О да, сударыня, – кивнул Корф, – а также говорят просто la baronne – баронесса, это тоже вполне допустимо.

Лицо его было по-прежнему непроницаемо, но в глазах что-то билось живое… то ли ярость, то ли смех?

Маша начала подниматься по ступенькам. Николь стояла наверху, загораживая дверь, но la baronne смела ее с места одной фразою:

– Потрудись довести мой титул до сведения прочей прислуги, Николь.

Корф опередил супругу, распахнул перед нею дверь, но Маша не была бы женщиной, если бы не выпустила в остолбенелую Николь еще одну – парфянскую![57] – стрелу:

– И вот еще что. Горничным следует носить передники, ежели этого до сих пор не заведено. Такое платье, как у тебя, жаль будет испортить, милочка, хотя это и не твой цвет!

Странные звуки послышались рядом. Маша величаво повернула голову – Корф тщетно пытался откашляться: наверное, от дорожной пыли. Все-таки проехали в этот день немало!

Забавно, что, начавшись с платья Николь, тема одежды сделалась основной в первых днях и даже месяцах Машиной парижской жизни. Представлялось, что здешние дамы живут лишь для того, чтобы обогатить свой гардероб. Даже тетушка Евлалия Никандровна – все такая же сморщенная, набеленная, нарумяненная, напомаженная и надушенная, все с таким же безумным декольте и прической дюймов в сорок вышиной, – словом, ничуть не изменившаяся, разве что сменившая несусветные фижмы на столь же несусветный кринолин со смело изогнутым турнюром, – даже она изрекла, едва завидев Машу, не слова привета, не восторг по поводу ее спасения из лап похитителей, а суровый, не подлежащий обжалованию приговор:

– Да тебя в таком туалете из дому выпускать нельзя – люди со смеху помрут!

Маша обиженно поджала губы. Что ж, ее ли вина, что нет у нее модных платьев? Почти все вещи ее оказались разграблены. Больше всего жалко было сундука с новыми туалетами, справленными накануне путешествия. В том же сундуке лежали купленные близ Кенигсберга янтари – и они оказались украдены! Маша с печалью вспоминала набор бокалов: она хотела преподнести их мужу… да о чем, собственно, печалиться? Разве нужны ему ее подарки, коли она сама ему не нужна? Егорушка завел было о них разговор в присутствии Корфа, но Маша оборвала его так резко, что тот обиделся и до самого своего отъезда в Петербург у нее более не показывался. И хотя обиделся Комаровский именно на Машу, виновен был в этом все тот же Корф! Как и во всем прочем.

Маша неловко себя ощущала оттого, что барон первым делом вынужден был потратиться на ее туалеты: как ни относился он к своей жене, а все ж понимал, что даме ее чина нельзя быть кое-как одетою. Так что на некоторое время Пале-Рояль сделался для Маши основным местом ее времяпрепровождения. Здесь, под портиками трех дворцов, из которых больший, последний, был обращен в сад, было собрано все, что могло произвести ремесло из бронзы, материй, кашемиров, кожи, серебра, драгоценных камней. Средняя галерея этого дворца, соединявшая боковые флигеля, представляла собой покрытую стеклянной крышей великолепную залу, где постоянно толпился народ и где роскошь боковых кафе, магазинов и простенков между ними, занятых зеркалами, составляла чудную пестроту, когда каменья, бархат, золото сверкали и сияли тысячью лучей.

Новые моды, особенно широченные кринолины, Машу слегка шокировали. Ее поражало, сколько денег тратят теперь женщины, чтобы выглядеть посмешищем! А прически? Цветочная корзина на голове графини Строиловой, так поразившая воображение добродушного волочеса на постоялом дворе близ Санкт-Петербурга, была просто прическою деревенской простушки перед той парикмахерской феерией, которую узрел Данила, взятый однажды в Пале-Рояль! На головках знатных дам были возведены целые башни из волос, сложнейшие пейзажи, жанровые сценки, символические орнаменты. Наметанным глазом Данила разглядел, что прежде всего огромными шпильками и с помощью фиксирующих помад волосы вздымались все вверх, примерно раза в два выше, чем медвежья шапка прусского гренадера, и лишь в воздушном пространстве, в полутора локтях над уровнем глаз, начиналась собственно область творчества художника. Данила клялся и божился Глашеньке, что своими глазами видел даму, прическа коей была столь высока, что ей невозможно оказалось сидеть в карете. Она вынуждена была, приподняв юбки, стоять на коленях, чтобы не повредить драгоценное сооружение.